Это прежде всего касается работ эмигрантских историков, таких как Дмитрий Поспеловский (Dimitry V. Pospielovsky) и Богдан-Ростислав Боцюрків (Bohdan R. Bociurkiw), чьи труды о религиозной жизни в СССР были преимущественно посвящены репрессиям против религии – как в широком смысле слова (ликвидации религиозных учреждений, секуляризации образования, ограничению возможностей для религиозной деятельности), так и в узком (разрушению церквей и преследованиям духовенства и верующих). См., например: Pospielovsky D. V. History of Soviet Atheism in Theory and Practice and The Believer. Springer, 1988; Bociurkiw B. R. The Orthodox Church and the Soviet Regime in the Ukraine, 1953–1971 // Canadian Slavonic Papers. 1972. Vol. 14. № 2. P. 191–212, а также работу Боцюркiва об украинской католической церкви (которая весь советский период оставалась вне закона по решению Сталина).↩︎
Следует также отметить сложность подсчета численности жертв религиозных репрессий в СССР: не только из‐за трудностей доступа к достоверным данным, но также из‐за того, что само определение «репрессий» не является в науке устоявшимся. На мой взгляд, наиболее содержательный обзор результатов проведения политики большевиков по отношению к духовенству предоставил Грегори Фриз; в своей работе он одновременно пытается дать количественную оценку масштаба репрессий и признает методологическую трудность такого предприятия: «Большевистский режим подвергал духовенство гонениям, приговаривал священников к тюремному заключению и смертной казни в ходе Гражданской войны и в избирательном порядке продолжал эти репрессии в 1920‐е годы. Хотя общее число расстрелов было значительно ниже, чем иногда считают (1434, а не десятки тысяч), репрессии побуждали многих священников выразить свою „лояльность“ советской власти. Далее, чтобы нейтрализовать „контрреволюционное духовенство“, режим пускал в ход экономическое давление и дискриминацию: астрономические суммы налогов, отстранение духовных лиц от дополнительной работы в качестве учителей или гражданских чиновников, исключение их детей из советских школ. Статус отверженных и нищета заставляли некоторых священников отречься от православия и добровольно расстричься; другие теряли работу из‐за враждебности прихожан или из‐за того, что у прихожан не было средств содержать полный штат приходского духовенства (священника, диакона и регента). Итогом, очевидным уже в середине 1920‐х гг., стала социальная революция в среде приходского духовенства, проявившаяся в кардинальных изменениях его численности, структуры, состава и уровня образования». – См.: Freeze G. L. From dechristianization to laicization: state, Church, and believers in Russia // Canadian Slavonic Papers. 2015. Vol. 57. № 1–2. P. 6–34, cit. p. 5. Выводы Фриза основаны на самом тщательном обзоре материалов источников на многих языках. Приведенные им количественные данные основаны в первую очередь на следующих исследованиях: Леонов С. В. Антицерковный террор в период Октябрьской революции сквозь призму историографии // Вестник Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета. Серия II. История. 2014. № 2 (57). С. 38–55; Михайлова Т. Г. [псевдоним Т. Г. Леонтьевой] К вопросу о природе и масштабах большевистских гонений против Русской Православной Церкви в годы Гражданской войны // Гражданская война в России: события, мнения, оценки / Под ред. И. И. Кораблева и Н. А. Ивницкого. М.: Раритет, 2002. С. 480–495. См. также посвященную этому вопросу работу на английском языке: Dickinson A. Quantifying Religious Oppression: Russian Orthodox Church Closures and Repression of Priests 1917–41 // Religion, State & Society. 2000. Vol. 28. № 4. P. 327–335.↩︎