К окну подъехала «Скорая». Она всегда дежурила у нас на съемке. Пока врачи щупали пульс и готовили укол, я орала на весь вокзал:
– Уйди, Пашка! Не будь подхалимом. Сниматься больше не буду! И его духи больше нюхать не буду.
Пашка садится на противоположное сиденье и говорит:
– Понимаешь, сейчас отличный режим…
– Не буду!
– Солнце садится, объемность нужная!
– Не буду!
– И отменная морда у тебя…
– Не буду! Отстань!
Он встал, попросил сообщить, когда я буду готова продолжить съемку. У меня мелькнула реальная, практическая мысль: «Морда отменная, режим натуры отменный, надо скинуть этот кадр…» И, придерживая ватку на месте укола, я встала как вкопанная в кадр.
Боковым зрением вижу: к камере подходит Никита.
– Значит, так…
– Молчать! – ору я. – Пашке говори, а он – мне! Через переводчика, понятно?
Подходит Павел.
– Сейчас мы снимем крупный план, где ты зовешь мужа.
– Хорошо, – говорю. – Давайте. Ваня, ты здесь?
– Здесь.
– Паша! Слушаюсь твоих команд.
Никита тихо ему в ухо, а Пашка корректирует:
– Приготовились. Начали, – тихо говорит Павел для меня.
Я им выдала нужный дубль и резко пошла к машине.
– Давай еще один, – попросил Павел.
– Обойдетесь! Небось на «кодаке» снимаете. Я сегодня Род Стайгер, даю один дубль.
В гостинице долго стояла под душем, пытаясь решить, что делать. Бросить картину я могла по закону. Но роль бросать жаль…
Вытерлась, застегнула все пуговички халата, слышу деликатный стук в дверь.
– Кто?
– Мы.
Это мои «товарищи по перу» – Всеволод Ларионов и местный, днепропетровец.
– Садитесь, – говорю.
Ставятся пиво, кукуруза вареная и нарезанное сало в газете. Я суечусь с посудой, достаю колбасу, вяленую рыбу, хлеб.
– Негоже позволять мальчишке так унижать тебя перед всем честным народом.
Я молча накрываю на стол, ставлю стулья. Снова стук, но уже не деликатный.
– Да-да, – говорю.
Входит Никита и прямым ходом в спальню. Такое впечатление, что и не выходил из нее никогда.
– Нонночка, – зовет меня. Я не гляжу на него. Он еще раз: – Нонночка…