Даже когда убеждение дошло до разумного понимания, что всё, что касается этих вопросов, покоится на моральном добре, которое может быть вызвано к жизни только через действие, чувственная натура человека всё ещё ищет лазейку, через которую можно было бы обойти это труднодоступное условие, – если только он соблюдёт традиции и формальности, Бог, конечно, признает их как само действие, и это, конечно, необходимо именовать как наличие излишков божественной благодати, – здесь, скорее, благодать, о которой мечтает ленивая душа, составляет веру, или сама такая душа являет лицемерную веру, отмечает философ. Так, в каждом типе публичной веры человеческие существа придумали для себя определённые действия как средства достижения благодати, даже если не все такие действия похожи на те, которые можно найти в христианстве, что выражается в практических концепциях и предрасположенностях, удобных для них. (Religion 185) Кант определяет три вида заблудшей веры: первый вид есть вера в чудеса; второй вид есть вера в таинства; третий вид есть вера в благодать.
Относительно первого типа служения Богу Кант приводит следующие аргументы: Молитва, задуманная как внутреннее ритуальное служение Богу и как таковая является средством достижения благодати, представляет собой суеверное заблуждение (создание фетиша); поскольку это есть не что иное как провозглашение желания перед существом, которое не нуждается ни в каких провозглашениях относительно внутренней предрасположенности молящегося, – так, служения Богу истинно не происходит. Тем не менее, искреннее желание угодить Богу лежит в духе молитвы и это может и должно пребывать в нас непрестанно. В том желании, которое являет дух молитвы, человек лишь стремится работать над собой (с тем, чтобы возродить свою предрасположенность средствами идеи Бога), тогда как в самих словах молитвы, провозглашённой им, то есть во внешнем её проявлении, он стремится работать по отношению к Богу. В первом случае молитва может быть обращена с совершенной искренностью, даже когда человек не представляется что он способен со всей уверенностью утверждать существование Бога; во втором же случае – в обращении – человек подразумевает, что этот сверх-естественный объект присутствует лично, или он представляет себе – даже в душе – как если бы он был убеждён в его присутствии, в то же время имея в мыслях, что если это не так, то его представление не принесёт вреда, но возможно принесёт ему выгоду; так, искренность невозможно найти в этой вербальной форме молитвы, тогда как она может присутствовать в первой, чисто духовном духе молитвы. (Religion 186) Это, более того, абсурдное и вместе с тем беззастенчивое заблуждение, добавляет философ, что, совершая попытку через настойчивую навязчивость нашей молитвы, Бог может быть отклонён от своего плана в его мудрости к нашей выгоде. (Religion 187) Между тем Кант с необходимостью отмечает, что через продолжительное очищение и возвышение моральной предрасположенности дух молитвы сам по себе будет достаточно стимулирован в нас. Моральная предрасположенность, как всё, что дано и тренировано, но не непосредственно в нашей природе, довольно ослабляет эффект моральной идеи, которая при субъективном рассмотрении именуется Кантом как религиозное рвение. Если принять во внимание необъемлемую мудрость божественного создания в самых мельчайших вещах и возвышенность всего совершенного, то осознание этого имеет такую силу, которая способна перенести разум в утопающее состояние восхищения, поскольку чувство, поднимающееся при осознании этого видения дела рук Бога, невозможно описать. Речь здесь не имеет ценности сама по себе, но лишь как средство переживания этой предрасположенности к ведению жизни, которая угодна Богу, и с этой целью речь служит лишь как инструмент воображения, заключает философ. (Religion 188)