Эвдемонисты, да и некоторые другие мыслители как древнего, так и нашего времени, при определении добра и зла советуют, например, руководствоваться идеею счастья и удовольствия. Добро, говорят они, есть то, что составляет счастье и удовольствие для людей, зло – то, что составляет наше несчастие, а также и все наши злые (?) наклонности. Так как человеческой природе свойственно стремление к счастью и удовольствию, то, по их мнению, должно быть (т. е. есть добро) только то, что составляет счастье людей; что противодействует ему, тому не следовало быть, то есть зло. Этот критерий, конечно, можно было бы принять; но к сожалению, самое понятие о счастии и несчастии у людей слишком разнообразно, изменчиво, случайно и противоречиво. Так например, одни полагают счастье в славе, богатстве, высоком общественном положении, чувственных удовольствиях; другие с большим основанием считают все эти мнимые блага, напротив, источником или, по крайней мере, почвою, на которой развивается зло, несчастие и пороки; наконец третьи прямо утверждают, как несомненное, что счастья на земле вовсе даже и нет, что здесь только одно горе, страдания, скорби, и что этот мир есть самый худший из возможных миров, в котором не стоит даже и жить (пессимисты). Кому же верить и кто прав? Ясно, что указываемый эвдемонистами критерий слишком субъективен и неустойчив.
Эвдемонизм как учение о довольстве вовсе не настаивал на том, что субъективное представление о счастье может стать должным. Напротив, как и вся античная философия, эвдемонизм полагал довольство в социальной самореализации: кто может действовать так, что и он собой доволен, и другие им довольны, тот и счастлив. Ненадежность здесь только в том, что не учитывается возможная злонамеренность других, как и твоя неосознанная злонамеренность, недовольство добром.