Шопенгауэр видел в неорганической материи не столько страдание само по себе, сколько предпосылку страдания, постоянно неудовлетворенное стремление. «Электричество распространяет свое внутреннее самораздвоение на бесконечность, хотя масса земного шара и поглощает его действие. Гальванизм, покуда существует столб, тоже представляет собою бесцельно и беспрестанно возобновляемый акт самораздвоения и примирения» (Мир как воля и представление. I, 56, пер. Ю. И. Айхенвальда). В неорганической материи есть принципиальная неполнота, которая воспринимается нами то как раздвоение, то как катастрофа, даже если эта катастрофа приводит к примирению, к погашению всех прежних импульсов. Поэтому благополучные развязки событий для Шопенгауэра всегда мнимы, любая развязка катастрофична в своей сути.
Оптимизм, по мнению Шопенгауэра, есть дело легкомыслия и непонимания жизни. Столь часто оплакиваемая краткость жизни, говорит он, быть может, именно и есть самое в ней лучшее. «Если бы каждому представить воочию ужасные страдания и муки, коим жизнь его постоянно открыта, он бы содрогнулся, и если провести упорнейшего оптимиста по больницам, лазаретам и хирургическим камерам истязаний, по тюрьмам, комнатам пыток и невольничьим хлевам, через поля сражений и места казней, затем раскрыть перед ним все мрачные обители нищеты, куда он заползает от взоров холодного любопытства, и под конец дать ему возможность заглянуть в башню голода Уголино, то наверное и он бы напоследок убедился, какого рода этот meilleur des mondes possibles [лучший из возможных миров]. Откуда же иначе Данте взял материал для своего Ада, как не из нашего действительного мира»?