работу я не
писала с таким удовольствием. Впервые я начала читать и
собирать материалы в самом начале семестра, а не ждала, как
обычно, когда останется лишь несколько дней до сдачи рукописи.
И только мысль о том, что эта работа — пропуск в аспирантуру,
портила все удовольствие.
Эсперанса, как будто снова подслушав мои мысли, сказала,
что мне нужно забыть об аспирантуре и думать только о том,
чтобы написать хорошую работу.
— Как только станешь частью мира магов и начнешь
постигать природу сновидений, ты начнешь понимать, что такое
магия. И это понимание освободит тебя.
Я смотрела на нее в замешательстве и не могла понять, о
чем это она.
— Это освободит тебя от желания чего бы то ни было. —
Эсперанса провозгласила эту фразу так четко, как будто я туга
на ухо. Она посмотрела на меня задумчиво и добавила: —
Алчность — твое второе имя, и все же тебе ничего не нужно и ты
ничего не хочешь… Ее голос стал тише, когда она стала
раскладывать на столе мои книги, записи и стопки каталожных
карточек. С сияющим лицом она повернулась ко мне, держа в руках
несколько карандашей. — Я подточила их для тебя бритвой и
подточу снова, когда они затупятся. — Она положила карандаши
рядом с блокнотом и широко развела руки в стороны, как бы
пытаясь охватить всю комнату. — Прекрасное место для работы.
Здесь тебя никто не потревожит.
— Я в этом уверена.
Видя, что она собирается уходить, я поинтересовалась, где
спал Исидоро Балтасар этой ночью.
— На своей соломенной циновке, где же еще? —
засмеявшись, она подхватила все свои юбки и вышла во двор. Я
провожала ее глазами, пока она не скрылась за каменной аркой.
Глаза заболели от яркого света.
Немного спустя в одну из тех дверей, что выходили в
коридор, громко постучали.
— Ты одета? — спросил смотритель, открывая дверь еще до
того, как я успела сказать да. — Пища твоим мозгам, — объявил
он, ставя на стол бамбуковый поднос. Он налил мне прозрачного
мясного бульона и заставил съесть мачаку по-сонорански. — Сам
приготовил, — заметил он.
Смесь из взбитых яиц, нарезанного мяса, лука и красного
жгучего перца была просто восхитительной. — Когда ты
закончишь, я свожу тебя в кино.
— Когда я поем? — взволнованно спросила я, запихнув в
рот тортилью.
— Когда закончишь писать, — пояснил он.
После того, как я разделалась с едой, он сказал, что мне
нужно познакомиться с собакой.
— Иначе ты не сможешь никуда выйти. Даже просто в туалет.
Я хотела сказать, что, в общем-то, уже видела собаку и
выходила ночью из дома, но он быстрым движением головы позвал
меня за собой во двор. Большая черная собака, свернувшись,
лежала в тени высокой изгороди, сплетенной из тростника.
Смотритель присел на корточки рядом с псом и почесал его за
ушами. Наклонившись еще ниже, он шепнул что-то зверю на ухо.
Неожиданно смотритель встал. Испугавшись, я отпрянула
назад и приземлилась на мягкое место. Собака заскулила, а
смотритель одним невероятным прыжком перепрыгнул через высокую
изгородь. Я вскочила на ноги и собралась было бежать, но собака
вытянула свои передние лапы и положила их мне на ноги. Сквозь
туфли чувствовалась их тяжесть. Собака посмотрела на меня и
разинула свою пасть, широко зевнув. Язык и челюсти у нее были
иссиня-черными.
— Это признак превосходной родословной.
Я так испугалась, услышав голос смотрителя за спиной, что
повернулась кругом, снова потеряла равновесие и свалилась на
собаку. Сначала я не осмеливалась пошевелиться, а потом
медленно повернула голову. На меня уставились ее янтарные
глаза. Собака обнажила зубы, но не с рычанием, а с самой
дружелюбной собачьей улыбкой.
— Вы стали друзьями, — произнес смотритель, помогая мне
подняться. — Теперь тебе пора начать писать свою работу.
Я горела желанием выполнить свою задачу. Я писала долгие
часы, как-то не замечая времени. Не то чтобы я была настолько
поглощена своей работой, что потеряла счет времени. Скорее
время, казалось, трансформировалось в пространство. То есть я
начала ощущать время как промежутки — промежутки между
появлениями Эсперансы.
Каждый день где-то в середине утра, когда я завтракала —
тем, что было оставлено на кухне, — неожиданно появлялась она,
казалось,