моего сна.
— Но это же идио… — начала говорить, но она взмахом
руки заставила меня замолчать.
— Мы все сновидим один и тот же сон, — убеждала она
меня.
Она, казалось, не помнила себя от радости из-за того, что
я с трудом что-либо понимаю.
— А как насчет той восхитительной пищи, которую я только
что съела? — спросила я, поглядывая на пятна, оставшиеся на
моей блузке от капель соуса из перца. Я показала ей эти пятна.
— Это не может быть сном. Я съела эту пищу! — настаивала я
громким возбужденным тоном. — Да! Я сама ее съела.
Она оставалась хладнокровной и спокойной, как будто
ожидала именно такого взрыва эмоций. — А как насчет того, что
мистер Флорес поднял тебя на вершину эвкалипта? — спокойно
спросила она.
Я собиралась ответить, что он поднял меня не на верхушку
дерева, а лишь на ветку, когда она прошептала:
— Ты думала об этом?
— Нет. Я не думала, — раздраженно сказала я.
— Конечно, ты не думала, — согласилась она, понимающе
кивая головой, как если бы она была осведомлена, что я
постоянно помнила о том, что даже самая низкая ветка любого из
окружающих нас деревьев была недоступна с земли. Тогда она
объяснила, что причина, по которой я не думала об этом,
заключена в том, что во сне мы не рациональны.
— В сновидении мы можем только действовать, —
подчеркнула она.
— Подождите минутку, — прервала я ее. —Я, возможно,
несколько ошеломлена, я допускаю это. В конце концов, вы и ваши
друзья — самые странные люди, которых я когда-либо встречала.
Но сейчас я бодрствую, как только могу.
Видя, что она смеется надо мной, я завопила:
— Это не сон!
Незаметным кивком головы она дала знак м-ру Флоресу,
который одним быстрым движением взял меня за руку и оказался со
мной на макушке ближайшего эвкалипта. Мы сидели там мгновение,
и прежде чем я смогла что-нибудь сказать, он перенес меня назад
на землю, на то же самое место, где я сидела раньше.
— Ты видишь, что я имела в виду? — задала вопрос высокая
женщина.
— Нет, не вижу, — завопила я, считая, что у меня была
галлюцинация. Страх перешел в ярость, и я выпустила поток самых
отвратительных проклятий. Моя ярость поутихла, и, охваченная
волной жалости к себе, я начала плакать.
— Как вы обращаетесь со мной, люди? — спрашивала я в
промежутках между всхлипываниями. — Вы подложили что-то в еду?
В воду?
— Мы ничего подобного не делали, — доброжелательно
сказала высокая женщина. — Ты ни в чем таком не нуждается…
Я едва слышала ее. Мои слезы были как некая темная тонкая
вуаль. Они затуманивали ее лицо и делали неясными ее слова.
— Держись, — я услышала произнесенное ею слово, хотя не
могла больше видеть ни ее, ни ее друзей. — Держись, не
просыпайся пока.
В ее тоне было что-то столь неотразимое, что я знала: сама
моя жизнь зависит от возможности увидеть ее опять. С помощью
некоей неизвестной и совершенно неожиданной силы я прорвалась
сквозь вуаль своих слез.
Я услышала тихий хлопающий звук, а потом увидела их. Они
улыбались, а их глаза сияли так сильно, что, казалось, зрачки
горят каким-то внутренним огнем. Я сперва извинилась перед
женщинами, а потом перед обоими мужчинами за дурацкую вспышку.
Но они будто бы и не слышали о ней. Они сказали, что я
выполняла все исключительно хорошо.
— Мы являемся живыми частями мифа, — сказал Мариано
Аурелиано, затем вытянул свои губы и подул в воздух. — Ветром
я пригоню тебя к тому, кто сейчас держит миф в своих руках. Он
поможет тебе уяснить все это.
— И кто же это может быть? — дерзко спросила я.
Я собиралась спросить, не окажется ли он таким же упрямым,
как мой отец, но меня отвлек Мариано Аурелиано. Он все еще дул
в воздух. Его белые волосы стояли дыбом. Щеки надулись и
покраснели.
Как бы в ответ на его усилия, слабое дуновение ветерка
вызвало шелест эвкалиптов. Он кивнул, явно начиная осознавать
мое смущение и невысказанные мысли. Он нежно повернул меня,
пока я не оказались лицом к горам Бакатете.
Бриз превратился в ветер, настолько резкий и холодный, что
стало больно дышать. С невероятной гибкостью и раскованностью в
движениях высокая женщина встала, схватила меня за руку и
потянула за собой вдоль вспаханной борозды. Внезапно мы
остановились в центре поля.