в то время, когда биотехнологии Флексига и медиатехнологии Эдисона изъяли власть слова, Фрейд, в отличие от своих современников, выписывает то, что можно услышать в лечении разговором. Ни одна из наук не шествовала более буквальным путем, чем психоанализ24.
Слово, его власть – в том числе и слово Шребера – вот что находится в центре внимания Фрейда, слово бессознательного, и слово это связано с желанием и Законом. Закон обнаруживается на письме. Закон Буквы оборачивается Буквой Закона. Кому как не судье Шреберу это знать?
3. Кризис закона – распад мирового порядка
Распространение паранойи, конечно же, сопряжено не только с технологическими революциями xx века, но и связано с трансформацией фигуры Законодателя и Буквы Закона. В 1918 году Вальтер Беньямин покупает в одном из букинистических магазинов Берна «Мемуары нервнобольного» Даниэля Пауля Шребера. Под впечатлением от этой книги он пишет эссе «К критике власти» [“Zur Kritik der Gewalt”]. В критике власти, силы, насилия [Gewalt] история Шребера обретает свое политическое измерение. В центре этой истории оказывается Закон. В интерпретации Сантнера, Беньямин показывает самосоотнесенную тавтологичность закона формулой «Закон есть закон». Правоустановление как установление власти всегда уже «есть акт непосредственной манифестации насилия»25. Насилие изначально, тем самым гниение, распад, разложение закона являет собой его «нормальное» состояние. Это представление о распаде частично подвергается отклонению [Verleugnung], частично – вытеснению [Verdrängung]. Вальтер Беньямин не упоминает в своем эссе Шребера, но, по крайней мере, один пассаж может прямо или косвенно к нему отсылать: