Он негромко окликнул темноту. Дальняя дверь зала осторожно открылась, впуская бледный свет, и темная фигура, появившаяся в проеме, жалобно позвала своего господина. Кажется, слуга боялся войти. Сатана поманил его, и слуга внес большой сосуд с загнутыми внутрь углами и одежду. Сатана смыл кровь, неторопливо переоделся и встал у окна, вглядываясь в багровые сумерки. Он молчал, пока слуга уносил забрызганную одежду. Наконец, заговорил:
– Их еще долго не удастся утихомирить. Мои слуги не справляются с таким количеством прибывших одновременно. – Резко повернувшись, он посмотрел на меня. – Так ты пойдешь туда или нет?
– Пойду, – ответила я с печалью.
– Где твои няньки? Пусть они оденут тебя во что-нибудь.
Он укутал меня в свой плащ, и, взяв в руки тонкую ткань, покрывающую мои плечи, закрыл ею лицо. Но я, рванув с себя покрывало и плащ, оттолкнула его, повернулась в сторону багровой ночи и вошла в нее такой, какой была. Если мне суждено испытать боль, я не стану от нее прятаться. Если мне необходимо испить страдание, я не стану разбавлять его страхом.
Люди заполняли все поле до горизонта. Они плакали, рыдали, причитали и выли, обезумевшими глазами оглядываясь вокруг. Совершенно обнаженные, их тела уже утратили свет жизни, приобретая обычный для ада голубовато-серый оттенок, но на лицах все еще плясали остатки света, смешиваясь с грязью, потоками крови и слез. Они бессильно сидели или лежали, опираясь на слабые руки, не в силах ровно держать голову.
И они видели меня.
– Помоги нам, – шептали они, словно заклинание, – помоги нам, спаси нас, забери нас отсюда. Как ты попала сюда? Ты несешь свет, но ходишь во тьме.
– Что с вами случилось? Почему вы здесь?
– Наш мир умер. Но мы не знаем, почему попали сюда, – шептали голоса. – Мы молились нашему хозяину, выполняли все его приказания и его заветы. Мы всегда были послушны ему.
– Вы молились хозяину, но почему не молились Богу?
Они не отвечали.
– Я знаю, кто ваш хозяин. И вам не на что сетовать.
Они плакали тихо и жалобно, их боль тревожила и болела, словно моя собственная. Я прошла поле, другие поля, пока образы, сливаясь, не превратились в сплошной бесконечный кошмар.