Человеческие тела чудовищ покрывали черные матовые панцири, схожие с панцирем черепахи. Узкий подбородок уродливой головы переходил в выдвинутую челюсть с острыми зубами, но глаза и лоб сохранили человеческую форму. Полусогнутые ноги с одним когтем вместо пальцев, длинные руки, которое они при беге прижимали к груди, и хвосты с ядовитым жалом завершали эту картину ужасов. Меня поразила их стремительная, смертоносная сила, как у настоящих хищников.
Заметив преследователей, бегуны с криками понеслись, не разбирая дороги.
– Что они сделают с людьми, когда догонят? – спросила я, не в силах оторваться от зрелища гонки, пока преследователи и преследуемые не скрылись между холмами.
– А что делают охотники, когда гончие догоняют зайца? Здесь нет кусков мяса, чтобы кинуть его собакам и оттащить от них добычу. Если нет мяса, гончие, несомненно, раздерут бедного зайца.
Он посмотрел на меня насмешливо и лениво.
– Кто они такие? Где мы находимся?
– Это саранча. – Сатана откинулся в шезлонге, продолжая рассматривать меня из-под полуопущенных ресниц. – Они занимают двадцать восьмой и двадцать девятый уровни. Это первые из уровней, где могут жить человеческие существа.
– Они что же, люди?
– Иди, сядь рядом.
Сатана потянулся, раскрыл стоявший неподалеку второй шезлонг, взял меня за руки и усадил в него. Потом нахлобучил мне на голову свою шляпу и рассмеялся – она оказалась слишком велика. Я стащила шляпу с головы, но он и не подумал рассердиться. Казалось, ничто не могло испортить его хорошего настроения.
– Они были людьми, и в глубине все еще остаются ими. Это дети, извлечённые из чрева матери на том этапе своего развития, когда звериное еще преобладает над человеческим. В этот переходный момент эмбрионы забирают у женщин и с помощью специальных вливаний сохраняют в них то звериное, что подавляется в человеке – не только внешнее, но и внутреннее.
– Вливаний чего?