В ней,
свернувшись, лежал койот.
— Это мой друг, — сказала она. — пес — нет. Он
принадлежит моим девочкам.
Пес посмотрел на меня и зевнул. О н м н е
п о н р а в и л с я . У меня было нелепое ощущение
сродства с ним.
— Пошли теперь в дом, — сказала она, подталкивая меня
рукой.
Я заколебался. Какая-то часть меня была крайне
встревожена и хотела немедленно удалиться отсюда, и тем не
менее другая часть меня ни за что не хотела уходить.
— Ты не боишься меня, не так ли? — спросила она
обвиняющим тоном.
— Да, безусловно! — воскликнул я.
Она хихикнула и самым располагающим тоном заявила, что
она грубая примитивная женщина, которая очень неуклюже
владеет речью, и что она едва ли знает, как обращаться с
людьми. Она посмотрела мне прямо в глаза и сказала, что дон
Хуан поручил ей помочь мне, так как он беспокоится обо мне.
— Он сказал нам, что ты несерьезный и ходишь везде,
причиняя много неприятностей невинным людям.
До сих пор ее утверждения были понятны мне, но я не мог
представить дона Хуана, говорящего такие вещи обо мне.
Мы вошли внутрь дома. Я захотел сесть на скамейку, где
Паблито и я обычно вместе сидели. Она остановила меня.
— Это не место для тебя и меня, — сказала она, — пойдем
в мою комнату.
— Я лучше буду сидеть здесь, — сказал я твердо. — я
знаю это место и чувствую себя удобно на нем.
Она чмокнула губами с неодобрением. Она вела себя как
разочарованный ребенок. Она сжала свою верхнюю губу так, что
она стала напоминать плоский клюв утки.
— Происходит какая-то ужасная ерунда, — сказал я. — я
думаю, что мне лучше уехать, если ты не расскажешь мне, что
происходит.
Она стала очень возбужденной и стала доказывать мне,
что ее беда в том, что она не знает как разговаривать со
мной. Я поставил ее перед лицом ее очевидного преображения и
потребовал, чтобы она рассказала мне что случилось. Я должен
знать, как произошло это изменение.
— Если я расскажу тебе, ты останешься? — спросила она
детским голосом.
— Должен буду остаться.
— В таком случае я расскажу тебе все, но это должно
быть в моей комнате.
Я был в панике. Я сделал крайнее усилие, чтобы
успокоить себя, и мы направились в ее комнату. Она жила в
задней комнате, где Паблито построил спальню для нее. Я
однажды был в этой комнате, когда она строилась, а также
после того, как она была закончена, перед ее вселением туда.
Комната выглядела такой же пустой, какой я видел ее раньше,
не считая кровати в самом центре ее и двух скромных комодов
у двери. Побелка на стенах поблекла и приобрела очень
успокаивающий желтовато-белый цвет. Деревянный потолок также
подвергся действию времени. Глядя на гладкие чистые стены, я
подумал, что их каждый день мыли губкой. Комната была больше
всего похожа на монашескую келью, очень скромную и
аскетичную. Там не было никаких украшений. Она имела толстые
подвижные панели, закрепленные железной щеколдой. Там не
было ни кресел, ни вообще чего-нибудь, чтобы сидеть.
Донья Соледад забрала у меня блокнот, засунула его к
себе за пазуху и затем села на кровать, которая была сделана
из двух толстых матрацев без каких-либо пружин. Она
показала, что я должен сесть рядом с ней.
— Ты и я — одно и то же, — сказала она, когда вручила
мне мою записную книжку.
— Прости, я не понял.
— Ты и я — одно и то же, — повторила она, не глядя на
меня.
Я не мог постигнуть, что она имеет в виду. Она
уставилась на меня, как будто ожидая моей реакции.
— Но что же это означает, донья Соледад? — спросил я.
Мой вопрос, казалось, озадачил ее. Очевидно, она
ожидала от меня, что я знаю, что она подразумевала. Сначала
она засмеялась, но затем, когда я стал настаивать, что не
понимаю, рассердилась. Она выпрямилась и обвинила меня, что
я неискренен с нею. Ее глаза пылали гневом, рот скривился в
очень уродливую гримасу ярости, что сделало ее очень старой.
Я искренне находился в недоумении и ощущал, что во
всем, что я сказал ей, не было лжи. Она, казалось, тоже
находилась в таком же затруднительном положении. Ее рот
двигался, чтобы сказать что-то, но ее губы лишь подрагивали.
Наконец она пробормотала, что я действовал не наилучшим
образом в такой серьезный момент. Она повернулась ко мне
спиной.
— Посмотри на меня, донья Соледад! — сказал я с силой.
— Я никоим образом не ввожу тебя в заблуждение. Ты, должно
быть, знаешь что-то такое, чего я совершенно не знаю.
— Ты слишком много разговариваешь, — резко ответила
она. — Нагваль говорил мне, чтобы я никогда не позволяла
тебе разговаривать. Ты все перекручиваешь.
Она вскочила