Всё может только любовь! - страница 17 из 20 - в библиотеке на сайте Высшая Школа Серой Магии

Центральное положение лимбического мозга

Рассмотрим, к примеру, следующую ситуацию: человек едет на автобусе на работу, направляясь в деловой район в центре Сан-Франциско. Какой-то татуированный бритоголовый подросток (что в этих краях не редкость) садится в транспорт, пристально смотрит на нашего пассажира и, проходя мимо, толкает его. Информация об этом сенсорном опыте мгновенно передаётся в лимбический мозг, который фильтрует данное событие в соответствии с его значимостью и обеспечивает физиологическую реакцию организма на данную конкретную ситуацию. Лимбический мозг нашего героя получает сведения о выражении лица попутчика, его подростковом размере, его позе и походке, и, возможно, даже о его запахе. Лимбический отдел оценивает намерения находящегося рядом человека – проявляет ли он беспечность, агрессию, дружелюбие, сексуальность, подчинение или безразличие? Лимбический мозг данного конкретного человека приходит к определённым выводам, основанным на сочетании своей генетически обусловленной системы нервных сигналов и прошлого опыта подобных ситуаций. Давайте предположим, что в вышеописанном случае лимбический аппарат нашего героя выявляет враждебность, и, в качестве реакции, запускает у него эмоцию гнева.

Как только лимбический мозг останавливается на определённом эмоциональном состоянии, он посылает импульсы в неокортекс, что рождает в последнем сознательную мысль (Да что этот парень о себе возомнил?).

Одновременно с этим лимбические импульсы в премоторную кору неокортекса инициируют планирование действий. Тем временем, импульсы, посылаемые в эндокринную систему, изменяют уровень выброса гормона стресса, что может оказывать влияние на организм в течение нескольких часов или даже дней после инцидента. Указания лимбического отдела, передаваемые в более низко расположенные нервные центры мозга, вызывают сокращения лицевых мышц, соответствующие эмоции гнева: сузившиеся глаза, нахмуренные брови, сжатые губы, повёрнутые вниз уголки рта. Лимбический мозг приказывает рептильному отделу скорректировать деятельность сердечно-сосудистой системы. Частота сердцебиения возрастает, как и приток крови к рукам и кистям – поскольку результатом гнева может быть драка, лимбический мозг максимально подготавливает физиологические параметры организма к кулачному бою.

Всё это действо по своей скорости и грации сравнимо с пируэтом балерины. Только что человек был погружён в свои мысли – и вот, спустя две секунды, в нём нарастает гнев, его брови хмурятся, а кисти сжимаются в кулаки.

Предположим, что сразу же вслед за нахальным юнцом в автобус заходит женщина. Наблюдая за инцидентом, она бросает нашему герою сочувственный взгляд и картинно закатывает глаза. Если бы она озвучила свои мысли вслух, то это было бы что-то вроде «Где это видано, что творится в наши дни в автобусах!». Она молчит. Но, несмотря на это, лимбический мозг нашего персонажа считывает сообщение её глаз и выражения лица. Для эмоционально нечувствительного организма оба взаимодействия выглядят абсолютно одинаково: проходящий мимо человек быстро взглянул на другого человека. Однако разница в эмоциональной подоплёке этих микроскопических различий огромна. Благодаря мгновенной сверхточной оценке лимбического мозга человек может успешно отличить надвигающуюся драку от проявления сочувствия со стороны человека со схожими взглядами.

Одиночное заключение

Лимбический мозг собирает сенсорную информацию, фильтрует её на предмет эмоциональной значимости и посылает свои выводы в другие отделы мозга тысячи раз в день. Большую часть времени обработка информации лимбическим отделом мозга безупречна, но время от времени лимбические функции дают сбой. Один из способов понять, что такое здоровая эмоциональность – это посмотреть, что происходит, когда она даёт сбой. Люди непрерывно вступают в огромное количество социальных взаимодействий, окружённые тонкой коммуникационной сетью, которую большинство из них не замечает. Лимбический мозг является нашим встроенным шифровальным аппаратом, позволяющим мгновенно расшифровывать поток сложных сообщений. Однако когда процесс расшифровки даёт сбой, проявляющаяся в результате этого нехватка информации показывает нам, какие возможности даёт эмоциональность другим людям.

Несколько лет назад мы встретились с шестнадцатилетним старшеклассником, назовём его Эван. Его мать хотела, чтобы он обратился к психиатру, так как её беспокоило отсутствие у него друзей. Другие дети отвергали и дразнили его с раннего детства.

После общения с Эваном причина насмешек стала очевидна. Он был приятным и дружелюбным парнем, но его социальное поведение было неуместным и дисгармоничным. Так, например, он подходил слишком близко во время рукопожатия, и разговаривал слишком громко.

Его интонации были до странности однообразны, зрительный контакт прерывист, а стиль одежды нетипичен для калифорнийских подростков – рубашка в клетку и большой синий галстук.

Запрос Эвана заключался в том, чтобы не выделяться среди своих ровесников. Он искренне не понимал, почему они его отвергают, и хотел понять, что бы он мог сделать, чтобы лучше с ними ладить. Он обладал острым умом и получал отличные оценки, но, узнав его получше, мы обнаружили, что Эван совершенно неспособен интуитивно считывать правила социального взаимодействия – этим и была обусловлена его манера одеваться, вести себя и здороваться. Однажды он попытался пригласить девушку на свидание, подарив ей леденец на палочке. Она решила, что он над ней насмехается, и рассердилась. Он, в свою очередь, был озадачен её реакцией. Как он объяснил, он видел, как люди предлагали подарки в знак дружеского расположения, и иногда это были именно леденцы.

Большинство людей понимают, что любимой девушке преподносят цветы, конфеты и стихи, а леденцы на палочке дарят детям и именинникам. Кто сможет объяснить, почему дарить девушке леденец на палочке неромантично? Кодекс подобного поведения, конечно, довольно причудлив, но большинство людей понимают его без проблем. Этот парень не усваивал социальные условности естественным образом; даже несмотря на прилагаемые им громадные усилия они всё равно постоянно от него ускользали. Он мог понять конкретные указания, касающиеся взаимодействия с людьми, такие как «Большинство людей ожидает, что ты будешь стоять во время разговора с ними вот на таком расстоянии». Однако он не мог уловить сути взаимодействия – он никак не мог понять, когда он доставляет другому человеку дискомфорт и соответствующим образом скорректировать своё расстояние до него, как это сделал бы человек с развитой лимбической нервной системой. Эмоциональные сигналы других людей оставались для него китайской грамотой. Лимбический мозг, который должен был дать ему ключ к расшифровке эмоциональных проявлений, его подвёл. Он был потерянным, социально «слепым» человеком в нашем безжалостно социальном мире.

Венский педиатр Ганс Аспергер впервые описал это расстройство в 1940-х гг.; сегодня оно известно как Синдром Аспергера. Дети с этим синдромом могут иметь очень развитый интеллект, но при этом в эмоциональной сфере они действуют невпопад, глухи к оттенкам социальных проявлений окружающих людей, а иногда и к своим собственным эмоциям. Когда мы спросили молодую женщину с синдромом Аспергера, что делает её несчастной, она быстро поправила нас: «Я знаю, что слова «счастливый» и «несчастный» означают нечто для других, и я слышала, как окружающие люди их используют, но я не понимаю их смысла. Мне кажется, я никогда не испытывала ни того, ни другого. Я не понимаю, на что мне ориентироваться при ответе на ваш вопрос». Поражённые её ответом, мы попытались найти более широкую область эмоций, которая была бы ей знакома. «Вы можете объяснить, какие чувства испытываете во время игры?». Она задумалась на мгновение, и затем озадаченно спросила: «По сравнению с чем?».

Последние штрихи

Поскольку появившийся последним отдел мозга отвечает за абстрактное мышление, мы должны отдать должное неокортексу за крупнейшие достижения человечества в области познания – речь, решение проблем, физика, математика. Эмоциональная функция не требует столько гипотетических предположений – гениальность неокортекса нужна, чтобы сформулировать теорию относительности, но не для того, чтобы грустить после потери, или радоваться, заметив любимого человека в другом конце полной людей комнаты.

Однако, хотя неокортикальный мозг и не служит источником эмоциональности, он всё же играет роль в корректировке чувств и их координации с некоторыми из наших символических функций.

Как отношения проникают в человеческое тело, разум и душу

Когда Ромео узнал о кончине Джульетты (новость, которая впоследствии оказалась ложной), он немедленно отправился к её склепу, чтобы разделить с ней смерть.

Он так обезумел от горя и так хотел воссоединиться с ней в загробной жизни, что пригрозил своему преданному слуге Бальтазару, что убьёт его, если тот попытаться его остановить.

Родство, дружба, верность и забота о потомстве настолько плотно вошли в нашу жизнь, что мы обычно по умолчанию предполагаем, что они присутствуют повсеместно в царстве животных. Однако большинству живых существ эти побуждения не знакомы. Каннибализм – а если конкретнее, пожирание родителями своих детей с целью пропитания – вызывает у людей возмущение, но для многих биологических видов грань между потомством и деликатесом весьма размыта. Девять из десяти крокодильих детёнышей заканчивают жизнь в брюхе хищника, не доживая до своего первого дня рождения, при этом в большинстве случаев агрессором является взрослый крокодил. Учитывая, насколько древним является стремление сожрать меньшее по размеру живое существо, чувства нежности, ласки и заботы по отношению к маленьким и слабым могут по праву считаться почти чудом. Это дар лимбического мозга, точно так же как радость и слёзы, которые появляются, когда близких млекопитающих разлучают.

На чём же основана эта волшебная связь? Для таких социальных живых существ, каковыми являемся мы, это вопрос, имеющий ключевое значение в нашей жизни.

Поиск того, что нас связывает

Австрийский физик и лауреат Нобелевской премии Конрад Лоренц (Konrad Lorenz) начал заниматься научным исследованием родственных связей у домашней птицы.

Маленькие утята, идущие вразвалочку, вслед за своей матерью, – это знакомая картина для всех, кто читал детские книжки. Но как – задавался вопросом Лоренц – они узнают, за кем им следовать? Когда он был ребёнком, ему приятно был видеть, что детёныши шли за ним вместо своей матери. Став учёным, Лоренц обнаружил, что утята будут следовать за кем угодно – независимо от того, насколько данный объект подходит на роль матери – если в начале своей жизни они видели, как он движется.

Лоренц понял, что когда гусята в дикой природе следуют за матерью-гусыней, они это делают не потому, что узнают в ней родителя, который приведёт их к пище и уведёт от опасности. Вместо этого эволюция запрограммировала нервную систему гусят на жёсткое соблюдение определённого правила («следуй за тем объектом»), и это правило применяется к любому объекту, который по примерным критериям подходит на роль матери («попал в поле зрения в начале жизни» и «движется»). Обычно первое существо, которое видит только что вылупившийся птенец, – это действительно его мать, однако нервная система птицы запрограммирована на выявление лишь некоторых её значимых признаков, прежде чем признать в ней родителя, и иногда эта система бывает обманута. Лоренц использовал слово «импринтинг», означающее «запечатление», для описания склонности птиц и млекопитающих фокусироваться на объекте, увиденном в начале жизни. В проведённых позднее экспериментах ягнята принимали за мать телевизоры, морские свинки – деревянные бруски, а обезьяны – мотки проволоки, которым придавались примерные очертания взрослой самки обезьяны.

Импринтинг – это проявление рудиментарных нервных систем, для которых родство не имело такого большого значения, и устойчивость этого явления во многом обусловлена примитивной природой этих нервных цепей. Человеческие взаимоотношения подчиняются тем же законам природы. Хотя привязанности у приматов формируются более гибко, чем у гусят, они гораздо менее произвольны, чем мы думаем.

Психоаналитик Рене Шпиц (René Spitz) описал судьбу детей-сирот, выросших в приютах и учреждениях для подкидышей, а также детей, разлучённых с матерями, которые отбывали тюремный срок. В соответствии с недавно утвердившейся на тот момент теорией микробов, детей в учреждениях кормили, одевали, держали в тепле и чистоте, но с ними не играли, почти не прикасались и не брали на руки. Считалось, что контакт с людьми подвергнет детей риску заразиться опасными инфекциями.

Шпиц обнаружил, что, хотя физические потребности детей были удовлетворены, они неизменно становились замкнутыми и болезненными, и теряли вес. Очень многие умерли. По горькой иронии, малыши оказались весьма подвержены тем самым инфекциям, от которых изоляция была призвана их оградить. Так, например, сорок процентов детей, подхвативших корь, умерли от неё, в то время как смертность от кори среди населения вне сиротских учреждений составляла 5 процентов. Как писал Шпиц, «хуже всего обстояло дело в учреждениях с наилучшим оснащением и уровнем гигиены». Обычный уровень смертности в так называемых «стерильных яслях» на рубеже веков превышал 75 процентов, а, по крайней мере, в одном случае был близок к 100 процентам. Шпиц заново открыл, что нехватка человеческого общения – держания за руки, воркования, поглаживания, ласки (а порой даже и так называемого сюсюканья) и игры – смертельно опасна для младенцев.

Почему человеческий контакт – «жесты и радостное одобрение» – стоит в одном ряду с пищей и водой как физиологическая потребность? Британский психоаналитик Джон Боулби (John Bowlby) прояснил ответ на этот вопрос в 1950-х гг. Согласно его теории, врождённая нервная система в мозгу младенца способствует его безопасности посредством создания инстинктивной поведенческой связи со своей матерью. Эта связь заставляет ребёнка расстраиваться, когда матери нет рядом, а также побуждает их обоих искать друг друга, когда ребёнок напуган или испытывает боль. Те же поведенческие шаблоны проявляются и у других молодых млекопитающих, которые так же кричат, цепляются за мать или ищут её, когда им грозит опасность.

По мере взросления дети демонстрируют меньше внешних признаков привязанности. Однако глубинная связь сохраняется. Привязанность может оставаться очень крепкой при отсутствии каких-либо явных признаков этого, пока какое-нибудь негативное событие не спровоцирует её внешнее проявление. Люди обнимаются при встрече и расставании – это настолько привычное действие, что это может показаться нам не более, чем традицией. Однако такого рода объятия представляют собой безмолвное подтверждение привязанности: нежелательная разлука или угроза таковой побуждают людей рефлекторно ощутить телесный контакт друг с другом.

Пластичный возраст

Психиатры не устают утверждать, что важнейшие события в первые годы жизни формируют личность человека. Некоторые скептики относятся к этому постулату с сомнением, однако исследование человеческой привязанности подтвердило это.

Более двадцати лет назад специалист в области возрастной психологии Мэри Эйнсворт (Mary Ainsworth) провела исследование, посвящённое матерям и их новорождённым младенцам, и обнаружила, что то, какая у ребёнка мать, предопределяет его эмоциональные черты в более позднем возрасте. Понаблюдав за тем, как матери ухаживают за детьми, она выделила три варианта ухода. У матерей, которые были неизменно внимательны, отзывчивы и нежны к своим детям, они вырастали уверенными, и воспринимали матерей как надёжную гавань, из которой они уходили исследовать мир. Они огорчались и нервничали, когда мать уходила, но успокаивались и радовались при её возвращении. У холодных, жёстких, строгих матерей дети вырастали неуверенными и замкнутыми, они безразлично воспринимали уход матери и часто демонстративно игнорировали её возвращение, поворачиваясь к ней спиной или уползая к внезапно вызвавшей интерес игрушке в углу комнаты. У матерей, которые были непостоянны и непредсказуемы в проявлении внимания, дети вырастали неуверенными и противоречивыми, они цеплялись за мать, когда та была рядом, заходились в рыданиях и пронзительных криках при разлуке с ней, и оставались безутешны даже после воссоединения.

По мере того, как дети становились старше, родительский стиль матери всё больше и больше влиял на развитие их личностных качеств. Дети отзывчивых матерей становились счастливыми, общительными, жизнерадостными, упорными, располагающими к себе и эмпатичными школьниками. У них было больше друзей, они более спокойно относились к сближению с другими людьми, по мере возможности решали проблемы самостоятельно и просили о помощи тогда, когда в ней нуждались. Дети, воспитываемые холодными матерями, вырастали замкнутыми и некоммуникабельными, проявляли враждебность к руководителям, избегали коллективных занятий, и не просили помощи, особенно когда получали травмы. У них часто развивался тяжёлый характер, и им словно приятно было провоцировать и расстраивать других детей. Дети непредсказуемых матерей испытывали трудности в общении, становились застенчивыми, сверхчувствительными и неуверенными в себе. Жадные до внимания и легко расстраивающиеся, они часто просили помощи при выполнении простых задач, с которыми могли бы справиться самостоятельно. Матери измеримым образом формируют своих детей в долгосрочной перспективе, наделяя их на всю их оставшуюся жизнь определёнными эмоциональными характеристиками, которыми они будут обладать и на которые будут опираться, которые пойдут им на пользу или во вред. Результаты этих исследований вполне согласуются со здравым смыслом. Если воспитание детей требует какого-либо таланта или навыка, если исходить из предположения, что родительство – это более сложный с точки зрения нервной системы процесс, чем просто рефлекс, то в таком случае неизбежно, что некоторые люди будут обладать бóльшим мастерством в воспитании эмоционально здоровых детей. И исследование привязанности помогает нам узнать, кто эти родители и как им это удаётся.

Анатомия любви.

Горе даёт дополнительную энергию

Если разлучить щенка с матерью и поместить его в огороженный вольер, то вы сможете наблюдать универсальную реакцию млекопитающих на разрыв связи, формируемой привязанностью. Это обусловлено действием имеющегося у всех млекопитающих лимбического мозга. Кратковременная разлука вызывает острую реакцию, известную как протест, а длительная порождает физиологическое состояние, именуемое отчаянием.

Оставшийся в одиночестве щенок сначала вступает в фазу протеста. Он неутомимо движется, исследуя всё, что его окружает, со всевозможных точек обзора, лает и тщетно скребёт когтями пол. Он предпринимает энергичные бесплодные попытки перелезть через стены своей тюрьмы, сваливаясь на землю после каждой неудачи. Он жалобно, пронзительно и громко воет. Взрослые люди проявляют реакцию протеста так же, как и любые другие млекопитающие. Любой, кого бросал любимый человек (то есть почти каждый) вначале проходил через фазу протеста – непреодолимое внутреннее беспокойство, мощное желание контакта с этим человеком («чтобы просто поговорить»), ошибочное узнавание ушедшего партнёра в других людях (гремучая смесь чрезмерно внимательного поиска в толпе и слепой надежды). Всё это признаки протеста.

В фазе протеста у млекопитающего определённым образом изменяются физиологические показатели. Увеличиваются частота сердечных сокращений и температура тела, то же самое происходит и с уровнем катехоламинов и кортизола. Катехоламины (включающие в себя адреналин) способствуют росту энергичности и активности. Молодому млекопитающему, потерявшему мать, необходимо оставаться активным достаточно долго, чтобы её найти, и выброс катехоламинов в фазе протеста даёт ему дополнительную энергию. Эта составляющая древнего механизма привязанности может также заставлять человека всю ночь смотреть в потолок после расставания с партнёром. Кортизол – это главный гормон стресса, вырабатываемый организмом, и резкий подъём его уровня у млекопитающих, разлучённых с теми, к кому они привязаны, свидетельствует о том, что разрыв отношений представляет собой серьёзный удар для нашего организма. У некоторых млекопитающих уровень кортизола возрастает в шесть раз всего лишь после получаса изоляции.

Сердечная тоска

Фаза протеста щенка, оставшегося в одиночестве, не длится вечно. Если детёныш воссоединяется с матерью, протест прекращается. Если же разлука с матерью длится долго, то млекопитающее вступает в следующую фазу – отчаяние. Оно, как и протест, является согласованным физиологическим состоянием – сочетанием склонности к определённому поведению и телесным реакциям, общим для всех млекопитающих. Отчаяние начинается с перехода от беспокойства к апатии: животное прекращает бегать из стороны в сторону, перестаёт выть и уныло сворачивается калачиком. Физиологическим признаком фазы отчаяния является масштабное нарушение функций организма. Частота сердцебиения падает и на электрокардиограмме видны аномальные зазубрины, вторгающиеся в регулярную череду тонких пиков, которые свидетельствуют о равномерном ритме работы сердца. Существенно изменяется характер сна: он становится менее глубоким, с меньшей продолжительностью фазы сновидений, то есть так называемого «быстрого сна», и увеличением количества внезапных ночных пробуждений. Циркадные (они же циркадианные) ритмы, которые координируют изменение физиологических показателей в соответствии с наступлением светлого и тёмного времени суток, так же перестраиваются. Уровень гормона роста в крови резко падает. Даже иммунная регуляция претерпевает значительные изменения в ответ на длительную разлуку.

Длительная разлука затрагивает не только чувства. В фазе отчаяния нарушается множество соматических показателей. Поскольку разлука вызывает сбой в нормальной работе организма, потеря отношений может вызывать физическую болезнь. Отчаяние приводит к резкому падению уровня гормона роста – вот почему дети, лишённые любви, перестают расти, теряют в весе независимо от количества потребляемых калорий, и у них наступает истощение.

Не только детский организм реагирует на утрату – у взрослых, переживающих длительную разлуку, нарушается функционирование сердечно-сосудистой системы, гормональный фон и иммунные процессы. Поэтому часто после развода или смерти супруга люди по-настоящему заболевают или умирают.

Кирпичики любви

Когда у людей возникают проблемы с эмоциями – приступ тревоги или депрессии, или, допустим, сезонная хандра – им часто нужна наука, чтобы выявить виновный в этом нейромедиатор, примерно так, как свидетель выбирает преступника из шеренги стоящих перед ним людей. Это зашкаливающий норадреналин, слишком низкий дофамин, отклоняющийся от нормы эстроген?

Ответ вас, скорее всего, разочарует: нет единственного подозреваемого, на которого можно было с уверенностью указать, поскольку сам подобный вопрос создаёт у мозга лишь иллюзию его простоты.

Когда мы пытаемся понять, как работает большая и сложная система, опасно упрощать всё до прямых причинно-следственных связей между её микро- и макрокомпонентами. Какая акция вызвала обвал на бирже в 1929 г.? Какой человек развязал Первую мировую войну? Утверждения типа «химическое вещество А вызывает человеческую черту В» не имеют смысла, несмотря на их привлекательность для людей. Мозг – не простое устройство, где нажатие на одну кнопку вызывает радость, а на другую – панику. Тем не менее, нейрохимия может дать нам ценную информацию о человеческих связях. Значение нейромедиаторов неодинаково, и некоторые из них гораздо более важны, чем другие, в управлении лимбическими функциями, в том числе и любовью. Непрерывные исследования выявили три ключевых химических вещества: серотонин, опиаты и окситоцин.

Известный нейромедиатор

В 1950-х гг. медицинская наука случайно открыла антидепрессанты, но на протяжении тридцати последующих лет большинство врачей опасались назначать их в дозах, достаточных для достижения эффективного лечения. На то была простая причина – традиционные антидепрессанты были одними из наиболее легкодоступных наркотиков, которые человек мог использовать, для самоубийства. Нередко скромная доза медикаментов, которой хватало лишь на недельный курс лечения, была достаточной для совершения суицида.

Сок цветущего растения мака снотворного (Papaver Somniferum) обладает исключительным свойством – он облегчает боль. Если соскрести и высушить жидкие выделения этого цветка, то мы получим опиум – смесь гомологичных соединений семейства опиатов, представляющего собой многочисленную группу химических субстанций, среди которых такие известные вещества, как морфин, героин и лауданум. Экстракт мака оказывает обезболивающее действие, поскольку те же самые опиаты являются жизненно важными составляющими собственной анальгезирующей системы мозга. Быстрое избавление от физического страдания казалось чудом первым врачам, которые назначали такие препараты.

Как сказал Томас Сиденхем (Thomas Sydenham) в 1680 г.:

«Среди всех лекарств, которые милостью Всемогущего Господа оказались в распоряжении человека для облегчения его страданий, ни одно не является столь же универсальным и эффективным, как опиум».

Сиденхем озвучил лишь половину правды (другая её половина, в то время ещё не былá известна никому).

Опиаты не только заглушают боль от физических болезней, но и избавляют от эмоциональных терзаний, которые порождает прекращение отношений. В лимбическом мозге находится больше опиатных рецепторов, чем в любой другой области мозга, возможно именно для этой цели. Исследования, посвящённые разлуке, свидетельствуют о быстрой эффективности опиатов в качестве обезболивающего средства при потере близкого: если разлучить самку с её детёнышами, последние бурно проявляют страдание. Однако если им дать небольшую дозу опиата (слишком маленькую, чтобы оказать седативное воздействие), то их протест сходит на нет.

Смягчение боли с помощью опиатов помогает мозгу сохранять работоспособность в обстоятельствах, когда это крайне необходимо. Психиатры часто видят людей, намеренно наносящими себе небольшие, но болезненные травмы – например, неглубокие порезы предплечья бритвой или ожоги бедра сигаретой. Пульсирующие болевые волокна в области повреждённого эпидермиса посылают интенсивные сигналы в мозг, предупреждая о нанесённом вреде. Эти сигналы вызывают выброс нейтрализатора боли: благословенного успокаивающего потока опиатов, и, благодаря этому, горе стихает. Люди, постоянно занимающиеся членовредительством, специально вызывают у себя менее сильную боль, чтобы таким образом перехитрить свою нервную систему и заставить её заглушить другие, совершенно невыносимые страдания.

Однако в нашем распоряжении имеются в избытке менее радикальные способы этого добиться: тёплые человеческие контакты также вызывают внутренний выброс опиатов. Наши партнёры, супруги, дети, родители, друзья являются нашими ежедневными анальгетиками, волшебным образом помогая нам избавиться от мучительной боли одиночества, терзающей млекопитающих. И это действительно мощнейшая магия.

Мы привязаны друг к другу, чтобы поддерживать наш мозг в нужном состоянии, в процессе, который начинается ещё до рождения и продолжается всю жизнь, вплоть до самой смерти. Необходимо обратить внимание на самое раннее проявление этого взаимодействия: привязанность навсегда изменяет молодое млекопитающее, так как лимбическое регулирование создаёт долгосрочные шаблоны знания в развивающихся нервных цепочках. Чтобы понять, как привязанность формирует личность человека, мы должны разобраться, как работает память – процесс, в ходе которого мозг подвергается структурным изменениям под влиянием опыта.

Память не развивается по прямой линии, точно так же, как и человеческое сердце.

Воплощение гравитации.

Как память хранит и формирует любовь

Память – это маленькое слово, которое содержит в себе целые миры. Приложив минимальное усилие воли, каждый из нас может вызвать у себя в воображении картины мест и людей, которые уже давно не присутствуют в его жизни, но их образы закодированы в запутанных синаптических лабиринтах. Каким-то образом вся громада нашего прошлого дремлет внутри нас, и его отдельные элементы пробуждаются по нашей команде.

Но память – это нечто большее, она определяет, создаёт и скрепляет воедино внутренний мир человека. Вот как это видел Эвальд Геринг (Ewald Hering), один из первых физиологов, изучавших нервную систему: Память связывает в единое целое бесчисленные явления нашей жизни; и точно так же, как наше тело рассыпалось бы на бесконечное число составляющих его мельчайших атомов, если бы их не сдерживало вместе притяжение материи, так и наше сознание разделилось бы на количество фрагментов, равное числу прожитых нами секунд, если бы не объединяющая и скрепляющая сила памяти.

Заявление Геринга оказалось пророческим. Каждый человек подобен спектральной лампе, наполненной парами, в собственной нервной системе, его мысли, мечты, чувства и стремления представляют собой эфемерный результат сложных сигналов, проходящих через миллиарды нейронов. Стабильность психики индивидуума – то, что нам известно, как самосознание или идентичность, – существует только благодаря долговременному функционированию некоторых нервных цепочек. Пластичность разума, его способность к адаптации и обучению возможны лишь благодаря тому, что нейронные связи могут изменяться. Эти гибкие соединения корректируются физиологией памяти. Она определяет самую суть того, кем мы являемся и кем можем стать.

Таким образом, научная теория памяти представляет собой картину души. Каждая описывающая её диаграмма является попыткой разгадать тайну разума: почему люди обладают эмоциональными знаниями, которые не оставляют следа в сознании?

С начала времён люди были разборчивы в выборе романтического партнёра, при этом мотивы такого выбора часто оставались неясны. Как писал Андре Моруа: «В литературе, как и в любви, выбор других людей приводит нас в изумление». А наши собственные предпочтения точно так же удивляют окружающих. Само существование понятия «совместимость» говорит об отсутствии единых критериев для предпочтений в любви. Сексуальная внешность лишь в небольшой степени влияет на выбор партнёра. Количество людей, которые вступают между собой в брак – это лишь небольшая часть тех, кто находит друг друга привлекательным. Не любой партнёр нам подойдёт; на самом деле, каждому отдельно взятому человеку, ищущему себе пару, не подойдёт почти никто.

Когда человек оценивает свою совместимость с другими людьми, этот процесс напоминает то, как ребёнок собирает паззл, прикладывая один кусочек за другим, пока не найдётся подходящий. «Собирание паззлов» в любви происходит словно во тьме: потенциальные партнёры ищут друг друга «вслепую», они не в состоянии описать, кто именно им нужен. Большинство людей, подыскивая подходящий кусочек «паззла», даже не осознают, что их собственное сердце представляет собой такое же уникальное чудо. Как возникают эти чрезвычайно избирательные желания? Что помогает людям понять, кого и как им любить? И почему эти предпочтения остаются неясны для их разума?

За семьдесят пять лет до того, как наука о памяти была рассмотрена в этой главе, Зигмунд Фрейд предложил модель бессознательной эмоциональной памяти, которая получила общее признание. Фрейдистская концепция бессознательного напоминала физический ящик Пандоры – хранилище мыслей, воспоминаний, идей и импульсов, таких неприятных и тревожащих, что их необходимо было вытеснить из сознания и запереть в «тёмный чулан» подсознания. При создании своей концепции «подвала» разума Фрейд исходил из допущения, что воспоминания обладают археологической прочностью древнегреческой урны: они могут быть погребены глубоко в памяти, однако, если впоследствии контроль ослабнет, извлекаются на свет в первозданном состоянии. Как писал Фрейд: «При анализе вытесненных в подсознание воспоминаний подтверждается тот факт, что они не претерпевают изменений даже в длительном периоде. Что бы ни случилось, бессознательное не имеет срока давности».

Метафора ящика Пандоры весьма привлекательна.

Её центральный образ приятно согласуется с концепцией мирового порядка, вынесенной из античности: благие намерения наверху, злобные монстры внизу, а многострадальная земная твердь – поле для решающей битвы между мощными противостоящими силами.

На практике схема Фрейда действует как пуленепробиваемый щит, защищающий утверждения о том, что в бессознательном скрываются те или иные босхианские чудовища. Если подобных монстров нет в поле зрения, всегда можно объяснить это отсутствие прочным вытеснением в подсознательное, а не чрезмерно разгулявшимся воображением. Поэтому фрейдистская модель памяти подтолкнула многих к созданию жутких историй о призраках подсознания и немалым злоупотреблениям.

Одной из таких кошмарных историй является дело Франклина. Это один из наиболее печально известных случаев, связанных с вытесненными воспоминаниями.

В 1990 г. Джордж Франклин предстал перед судом по обвинению в убийстве, так как его дочь Эйлин внезапно «вспомнила», что видела, как он двадцать лет назад избил до смерти восьмилетнюю девочку. Не было никаких подтверждающих это свидетелей. Не было и никаких физических улик, свидетельствующих о его причастности к этому преступлению – отпечатков пальцев, волокон ткани или следов ДНК. Правдоподобные детали, которые присутствовали во внезапно всплывших воспоминаниях госпожи Франклин, были опубликованы в газетах за десятки лет до судебного разбирательства.

Однако когда эксперт-психиатр важно объявил, что подавленные воспоминания Эйлин являются неопровержимой истиной, присяжные этому поверили. Джордж Франклин отправился в тюрьму. После того, как пять лет спустя федеральный суд опроверг это обвинение, окружной прокурор втихомолку решил не пересматривать это дело. Тем временем хрупкое доверие к главной свидетельнице его обвинения было подорвано, после того, как она «вспомнила», что её отец убил ещё двух людей – однако анализ ДНК и железобетонное алиби подтвердили, что этих преступлений он никак не мог совершить.

Невозможный дневник

Кто напился на вашей свадьбе? Какого цвета были глаза у объекта вашей первой любви? Какой актёр играл с Мирной Лой в фильме «Худой человек»? Если у вас есть ответы на эти вопросы, то исключительно благодаря эксплицитной системе памяти. Эксплицитная память, которая является более известной из двух механизмов хранения информации, отвечает за воспоминания о событиях, включая автобиографические сведения и конкретные факты. Когда вам нужен доступ к информации о том, что вы когда-то знали или испытали, разум моментально выдаёт вам готовый ответ. Хотя для эксплицитной память характерна быстрота и ёмкость, обманчивое ощущение её точности сопутствует частым ошибкам. Новые технологии сканирования показывают, что восприятие активизирует те же участки мозга, что и воображение. Возможно, именно по этой причине мозг неспособен различить реальный опыт и вымышленные фантазии. Как сказала героиня произведения Оскара Уайльда «Как важно быть серьёзным» мисс Призм: «Память, моя дорогая Сесили, это дневник, который мы все носим с собой». На что остроумная Сесили ей ответила: «Да, но обычно там записаны события, которые никогда не происходили и не могли произойти ни при каких обстоятельствах».

Механизм формирования эксплицитной памяти расположен в височной зоне мозга. Наиболее важной частью этого механизма является гиппокамп, изящная нейронная спираль, начинающаяся около центра мозга и закручивающаяся наружу к краям его височных долей.

Надёжно укрытый в глубине мозга, гиппокамп кажется защищённым от повреждений. Это вовсе не так – несчастный случай, инсульт, вирус или энтузиазм нейрохирургов могут нарушить работу гиппокампа, и порой это действительно происходит. Пациенты, лишившиеся гиппокампа, являются наглядным подтверждением его возможностей в области памяти. Эти люди страдают от того, что неизменно присутствует в сюжетах мыльных опер, – амнезии. В этих дневных драматических сериалах акцент делается на том, что персонаж неспособен вспомнить произошедшее с ним, по словам окружающих, головокружительное множество романтических злоключений, но реальная проблема пациентов, у которых отсутствует гиппокамп, заключается в том, что они не могут запоминать информацию и затем вспоминать её. Они словно находятся в плену у настоящего.

Тайные операции

Пациента с такой патологией обучали плести косы – навык, которым он не владел до того, как утратил эксплицитную память. После того, как он осваивал это умение в совершенстве, экспериментаторы спрашивали его, может ли он плести косы. Он отвечал отрицательно, и это было правдой с его точки зрения. Однако когда ему давали в руки три полосы ткани, он сплетал их вместе без колебаний.

Если люди формируют воспоминания, сами того не осознавая, как нам об этом узнать? Лишь наблюдая за действиями, которые изменяются под влиянием опыта, и делая из этого вывод, что человек, должно быть, научился чему-то, вне зависимости от того, что он сам утверждает на этот счёт. Нейронная запись о том, как плести косу, очевидно, хранится отдельно от памяти о событиях, а именно о сеансах обучения пациента плетению кос, которые не сохранились у него в памяти. Если мы готовы не обращать внимания на собственное мнение человека, то, возможно, нам удастся рассекретить тайную систему запоминания мозга.

В то время как эксплицитная память генерирует осознанные размышления, с имплицитной памятью такого не происходит. Вот почему она остаётся незамеченной нами. Пропасть между запоминанием и осознанием не менее широка и в здоровом мозге. Мы все приобретаем невероятно сложные знания, которые не можем описать, объяснить или распознать.

Рассмотрим следующее исследование: учёные Барбара Ноултон (Barbara Knowlton), Дженнифер Мэнгелс (Jennifer Mangels) и Ларри Сквайр (Larry Squire) давали испытуемым задание спрогнозировать погоду в простой компьютерной модели. При каждой попытке на экране компьютера показывались одна, две или три подсказки об изображении на следующей странице. Задачей испытуемого было предсказать, указывают ли эти подсказки на солнечную или дождливую погоду в воображаемом компьютерном мире. Каждый участник эксперимента смотрел на подсказки и набирал на клавиатуре свой ответ, а компьютер реагировал на это, сообщая, правильным ли оказался метеорологический прогноз. Затем испытуемому давалась новая попытка.

Учёные организовали эксперимент таким образом, что отображаемые на экране подсказки, какими бы бесполезными они не казались, действительно коррелировали с конечным результатом в виде дождя или солнца. Однако связь между подсказками и результатом была основана на сложной формуле вероятности, которую не смог бы разгадать даже очень умный человек. Специально сделав задание слишком сложным для логического понимания, исследователи надеялись нейтрализовать неокортикальные рассуждения – чтобы испытуемые выполняли задание, образно выражаясь, с одним «завязанным» мозгом. Умышленное подавление когнитивных способностей оказалось успешным: никто из участников эксперимента не смог разгадать формулу, в соответствии с которой подсказки помогали предсказывать погоду. Однако, несмотря на отсутствие понимания, испытуемые неуклонно совершенствовали свою способность к прогнозированию. Уже после пятидесяти попыток участник эксперимента в среднем отвечал правильно 70% раз. Хотя испытуемые не понимали, что они делали, и почему это работало, они всё же могли делать это. У них постепенно развивалось умение чувствовать ситуацию, и они интуитивно улавливали суть сложной задачи, которую их логическое мышление неспособно было разрешить.

Аристотель различал знание о чём-либо, и понимание, почему это происходит. Неутолимое стремление афинян искать причины явлений породило первые нерешительные шаги в области научных исследований. Их объяснения трансформировались в мифы, однако сохранился их подход к науке: подлинные, настоящие знания должны отвечать на вопрос: «Почему?». Средневековое определение науки звучало так: cognitia per causas, то есть знание причин. В наши дни наука подтверждает полезность, и даже главенство иного подхода – знание о том, что Х таково, без объяснения, почему. Понимание – это своего рода вишенка на когнитивном «торте». Поиск причин, как отмечал Паскаль, это медленный и мучительный метод, помогающий открыть для себя истину тем, кто её не знает.

Наличие имплицитной памяти позволяет уверенно говорить о том, что вся наша жизнь пронизана скрытыми процессами познания. Так, например, разговорный язык основан на запутанном множестве фонетических и грамматических правил, которые носители языка знают, но не могут объяснить; многие даже не узнают этих правил, изложенных на простом языке. Как отмечает Стивен Пинкер в книге «Язык как инстинкт», носители языка могут сразу определить, что слова thole, plast и flitch не английские, хотя могли бы быть таковыми, а vlas, ptak и nyip не могли бы возникнуть в английском языке. Большинство из нас понятия не имеет, откуда берутся эти, кажущиеся произвольными, различия, но гипотетическая фраза со словом nyip немедленно вызывает у нас уверенность в том, что это иностранное слово. Пинкер также пишет о том, что фраза «My brother can be died» будет резать слух носителям английского языка, несмотря на то, что аналогичные по грамматическому строению фразы «My ball can be bounced» и «My horse can be raced» вполне допустимы. Лишь немногие филологи смогут объяснить, почему это так. Имплицитные знания делают возможным автоматическое применение грамматических конструкций, но не их логическое объяснение. Дети учатся говорить без специальных инструкций; они впитывают лингвистические правила подобно тому, как губка впитывает воду. Любой язык сложен, но не хаотичен; лежащие в его основе закономерности доступны для понимания нервным системам, настроенным на вычленение повторяющихся структур в бескрайнем море опыта.

Сад памяти ребёнка

Две части, из которых состоит память ребёнка, созревают с разной скоростью. Структуры, генерирующие эксплицитную память, являются незрелыми при рождении, и требуются годы развития нервной системы, чтобы они начали полноценно функционировать. Имплицитной памяти такая «раскачка» не нужна – она начинает работать ещё до рождения ребёнка. В пожилом возрасте система эксплицитной памяти постепенно деградирует, в то время как имплицитная система сохраняет юношескую свежесть.

Эти независимые друг от друга пути развития, как несимметричные линии в пространстве, обуславливают различные траектории познания. Когда человек перешагивает тридцатилетний рубеж, он обнаруживает, что его способность воспроизводить в памяти отдельные элементы информации начинает ухудшаться. С течением лет он всё чаще затрудняется при необходимости вспомнить, как зовут его знакомых, где он оставил ключи от автомобиля, а порой и сам автомобиль. Однако его интуиция сохраняется и усиливается. Разделение памяти на две части подтверждает расхожую фразу: «один раз научившись, уже невозможно забыть, как ездить на велосипеде». Люди никогда не забывают навыки, которые основаны на ощущениях, а не на фактах. Поскольку эксплицитная память не слишком хорошо работает как в конце, так и в начале жизни, люди не помнят событий, происходивших с ними до двух лет. Как утверждал Фрейд в письме своему коллеге Вильгельму Флису от 24 января 1897 г., ему удалось вызвать у пациента воспоминания о том, что с ним происходило в возрасте одиннадцати месяцев, благодаря чему тот смог «снова услышать слова, которыми обменивались двое взрослых в это время! Это напоминало воспроизведение с помощью фонографа». При всём уважении к гениальности Фрейда, это говорило бы о том, что его пациент был бóльшим вундеркиндом в области памяти, чем в Моцарт в музыке.

Если младенцы не запоминают событий своей жизни, то чему же они учатся? Поскольку моторные навыки маленьких детей минимальны, они не могут с лёгкостью продемонстрировать своё мастерство, но несколько остроумных экспериментов показали потрясающие способности младенцев к обучению. Отслеживая их физиологические реакции на новое, исследователи могут определить, какие события не вызывают ничего, кроме физиологического эквивалента зевка – и, таким образом, можно сделать вывод о том, что для разума ребёнка является новым, а что – известным.

Исследования при помощи этих методов подтверждают, что дети запоминают лицо и голос матери уже через тридцать шесть часов после рождения. Спустя несколько дней новорождённый начинает распознавать и отдавать предпочтение не только голосу матери, но и её родному языку, даже если на нём разговаривает чужой человек. Вы можете подумать, что это знание приобретается в ходе послеродового взаимодействия – действительно быстрое обучение. Однако тот факт, что новорождённый не узнает голос своего отца, указывает на то, что неонатальные предпочтения отражают то, чему ребёнок научился ещё до рождения. Быстрое развитие слуховой системы ещё в утробе, а также превосходная акустика в заполненной водой матке окружают плод звуковой симфонией. Девять месяцев купаясь в звуках голоса матери, мозг ребёнка начинает расшифровывать и запоминать – не только тон её голоса, но и используемые ей языковые конструкции. Родившись, малыш ориентируется на знакомые звуки голоса своей матери и её родной язык, и предпочитает их любым другим. Тем самым он демонстрирует зарождение привязанности и памяти.

Так же, как и освоение устной речи, обучение эмоциям происходит имплицитно. Даже с опорой на хороший задел в обучении, которое началось ещё во внутриутробном периоде, ребёнку требуется много месяцев, чтобы начать понимать полноценные предложения, и немного больше, чтобы начать их воспроизводить. Мимика лица, тон голоса и прикосновения несут в себе понятные млекопитающим эмоциональные сообщения; как мы рассматривали в главе 3, ребёнок уже при рождении прекрасно ориентируется в этой системе сигналов. Имплицитная память – это единственный инструмент обучения, которым мозг оперирует в первые годы жизни, когда между матерью и ребёнком существует прочная лимбическая связь.

Невероятное количество установок в мозгу – это одновременно преимущество и недостаток. Имплицитная память выявляет принцип по той же причине, по которой Мэллори взобрался на Эверест – «потому что он существует». Встречаясь в раннем возрасте с рядом согласованных друг с другом примеров, ребёнок может вывести из них ошибочный общий вывод. Этот механизм в мозге перерабатывает информацию, но не оценивает её критически; он не в состоянии определить, живёт ли большой мир по тем же правилам, что он вывел из анализа эмоционального микрокосма семьи. Точно так же, как наш рот автоматически воспроизводит грамматически правильный родной язык, каждый из нас демонстрирует определённые структурные шаблоны эмоциональной привязанности.

Мы используем свои подсознательные знания в любом бездумном действии, совершаемом в любви. Если у ребёнка нормальные родители, то он запоминает правильные принципы – что любовь означает защиту, заботу, верность, самопожертвование. Он приходит к этому знанию не потому, что его специально этому учат, а потому, что его мозг автоматически извлекает из массива беспорядочной информации несколько закономерностей. Если его родители эмоционально нездоровы, ребёнок невольно извлекает чёткие уроки из своих проблемных взаимоотношений с ними: что любовь душит, что гнев пугает, что зависимость унизительна, или бесчисленное множество других калечащих психику вариантов. Лев Толстой был прав – счастливые семьи скучно похожи (примерно так же, как и здоровые тела), а несчастные – уникальны в разнообразных вариациях своих патологий.

Рассмотрим пример молодого человека, который несчастен оттого, что одинок, и на то есть веская причина. Все его романтические истории развиваются по одному и тому же сценарию. Сначала яркая влюблённость с кружащими голову порывами и бабочками в животе. Безумная любовь и страсть на протяжении нескольких недель. Затем первый звоночек – небольшое критическое замечание со стороны партнёра. По мере того, как отношения укрепляются, тоненький ручеёк замечаний превращается в бурный поток, а затем в настоящий водопад. Он ленивый, легкомысленный, его выбор в ресторанах банален, а его бытовые привычки – это какой-то кошмар. Когда он уже больше не может терпеть, он разрывает эти отношения, после чего наступает долгожданная тишина и облегчение. Проходят недели, а затем и месяцы, и его новообретенная лёгкость превращается в одиночество. У него завязывается роман с другой женщиной, которая оказывается (через очень непродолжительное время) точной копией его бывшей. Без женщины его жизнь пуста, а с женщиной он несчастен.

Эти бесконечно повторяющиеся циклы представляют собой отголосок первоначального дуэта, который давным-давно записан в его имплицитной памяти. Все его девушки вместе взятые являются приблизительным отражением его матери – умной и творческой женщины, но вспыльчивой и склонной винить во всех бедах окружающих. Его юный мозг впитал эту установку; и он ожидает найти именно этот типаж в любви.

Бегство от реальности

Имплицитная память формирует наше видение мира – это один из многих отвечающих за это механизмов психики. Мозг никогда не позволяет неприкрытой реальности вторгаться в наше сознание; все поступающие в наш разум сенсорные впечатления подвергаются процессу сглаживания шероховатостей неприветливого и сложного окружающего мира. Чтобы понять, как это происходит, закройте один глаз и мягко надавите на уголок другого, и мир вокруг вас опустится или накренится на несколько градусов, словно это не ваш собственный палец сместился на миллиметр, а рука БОГА сотрясает планету. Мозг не определяет положение глаза, а лишь отслеживает его движение, которым он управляет. Если мозг не приказывал глазу двигаться, он исходит из того, что такого движения не было – что верно в любой ситуации, за исключением одной. При изменении положения глаза вручную свет начинает по-другому падать на сетчатку. Мозгу кажется, что раз глаза неподвижны, значит, мир изменил своё положение. Аналогичным образом любой опыт приходит к нам покрытый наслоениями невидимых и порой сомнительных выводов.

Однако, как и волшебник Изумрудного города, мозг побуждает вас не обращать внимания на человека за занавеской. Сетчатка распознаёт цвет лишь в пределах центральных тридцати градусов поля зрения. С другой стороны, визуальная виртуальная реальность разворачивает перед нами всеобъемлющую красочную картинку со многими оттенками, придуманными и изображёнными для услаждения нашего взора. Полагать, что мир действительно таков, каким он выглядит в наших глазах – это значит поддаться порождённому нашей нервной системой наивному реализму, что невольно делает большинство из нас. Как пишет Умберто Эко, среди многих определённых вещей в жизни, одна является самой главной: «Все вещи такие, какими они нам представляются, и они не могут казаться другими».

Наше внутреннее представление о реальности – это необычайно убедительная подделка. В конце концов, то же переплетение нейронов, которое формирует человеческую личность, создаёт несовпадение между реальностью и её восприятием. Конечно, случаются и сбои. Если воображаемая реальность лишь слегка искажает окружающий мир, мы называем это иллюзией, если расхождение слишком велико – то галлюцинацией. Психоз – это значительный катастрофический разрыв между внутренним воображаемым миром конкретного индивидуума и ясной и беспощадной настоящей реальностью. Даже ощущения, возникающие в процессе пищеварения, находят своё отражение в мозге, что делает возможным возникновение необычных заболеваний – таких как, например, случай женщины, которой после перенесённого инсульта начало казаться, что проглоченная ей пища проходит через горло и спускается в несуществующую полость в её левой руке. Это пример тревожного сбоя в нашем внутреннем ощущении реальности. Лимбический мозг тоже моделирует мир, превращая нашу эмоциональную реальность в набор созданных нервной системой фантомов, свободно разгуливающих в нашем сознании.

Таким образом, реальность – это нечто более личное, чем кажется в ходе повседневной жизни. Эмоциональный мир каждого человека индивидуален. Некоторые люди живут в настолько уникальном мире, что то, что они видят, открывая глаза по утрам, может быть недоступно для восприятия всего остального человечества. Когда одна женщина смотрит на привлекательного мужчину, она видит того, кто хочет контролировать её и помешать её самореализации; другая же увидит в нём одинокую душу, которая нуждается в материнской заботе и взывает к ней об этом; третья видит перед собой плейбоя, которого нужно соблазнить и увести от желанной, но недостойной его партнёрши. Каждая из них знает, что она видит, и никогда не сомневается в личности человека, который находится перед не лгущими ей глазами и строящим фантастические конструкции мозгом. Поскольку люди доверяют собственным ощущениям, каждая из этих женщин слепо и фанатично верит в свою собственную воображаемую реальность.

Редко случается, чтобы человеку хотя бы немного приоткрылся масштаб собственной субъективности, чтобы

Приложение 2
Парадокс всемогущества

Семейство парадоксов, связанных с различными интерпретациями понятия всемогущества. Так, парадокс возникает из представления о всемогущем существе, способном ставить перед собой невыполнимые задачи или воплощать в объективной реальности логически противоречивые словесные конструкции («квадратный круг»). Такое понимание всемогущества отвергается большинством представителей западной религиозно-философской традиции – от Фомы Аквинского до Алвина Плантинги. Комплекс логических проблем, связанных с парадоксом всемогущества, иногда рассматривается как доказательство невозможности существования БОГА, хотя по утверждению многих христианских теологов и философов (Норман Гайслер, Уильям Лейн Крейг) представление о беспредельном всемогуществе, пренебрегающем законами логики, чуждо ортодоксальному христианскому богословию. Другие попытки решения парадокса сводятся к уточнению содержания понятий «всемогущество» и «БОГ», а также выяснению вопроса о том, является ли сам БОГ объектом приложения своего всемогущества.

Парадокс всемогущества упоминается в работах средневековых теологов по меньшей мере с XII века; к нему обращались Ибн Рушд (1126–1198) и Фома Аквинский

(ок. 1225–1274). У Псевдо-Дионисия Ареопагита (до 532) встречается одна из ранних версий парадокса – вопрос о том, может ли БОГ «отрицать самого себя».

Наиболее известной версией парадокса всемогущества является так называемый «парадокс камня»: «Может ли БОГ создать камень, который он сам не сможет поднять?». Такая формулировка парадокса уязвима для критики ввиду неточности терминов, отсылающих к физической природе гравитации: так, вес предмета определяется силой воздействия на него местного гравитационного поля. Существуют альтернативные формулировки парадокса, свободные от указанного недостатка: «Может ли всемогущее существо, действуя в рамках аксиом геометрии Римана, создать треугольник, сумма углов которого меньше 180 градусов?» и «Может ли БОГ создать настолько надёжную тюрьму, что сам не сможет из неё вырваться?».

Парадокс всемогущества является частным случаем парадокса Рассела.

Обычно парадокс формулируют в виде вопроса: «Может ли БОГ создать камень, который он сам не сможет поднять?». Парадоксальность заключается в том, что если ЕМУ это удастся, значит, ЕГО всемогущество утратило силу, а если нет, то ОН и не был всемогущ. Здесь неявно подразумевается неотъемлемость Божественного всемогущества, но встречаются формулировки, в которых это предположение не требуется («создать сферический куб», «создать треугольник с суммой углов больше 180°» и т. п.).

На практике подобная проблема возникает, когда определённое политическое учреждение получает всю полноту законодательной власти и становится всемогущим в юридической власти и особенно в отношении способности такого учреждения регулировать себя. Некоторые философы, например Дж. Л. Коуэн, рассматривали этот парадокс как достаточное основание, чтобы отвергнуть возможность существования любого абсолютно всемогущего существа. Другие, как Фома Аквинский, утверждали, что парадокс является результатом неправильного понимания всемогущества. В самом деле, парадокс является формой парадокса импликации, включающего в себя самоотносимость в незамкнутом определении универсалии «всё» в составе слова «всемогущий»: включает ли она в себя всё возможное или к тому же всё невозможное – в первом случае парадокса нет, во втором ставится вопрос о действительности или недействительности «невозможного», что представляет собой задачу онтологии.

Были и такие философы, как Рене Декарт, утверждавшие, что БОГ является абсолютно всемогущим, несмотря на очевидную проблему. Кроме того, некоторые философы рассматривали предположение, что деление существ на всемогущие и невсемогущие является ложной дилеммой, и отрицали возможность существования переменного могущества. Некоторые современные подходы к проблеме привели к семантическим спорам, может ли язык – а значит и философия – обоснованно обратиться к понятию всемогущества непосредственно.

Этот парадокс схож с другой классической неразрешимой задачей – парадоксом неудержимой силы: «Что произойдёт, если неудержимая сила встретит камень, который невозможно сдвинуть?».

Один из ответов на этот парадокс состоит в том, что если существует неудержимая сила, тогда по определению не существует объекта, который не может быть сдвинут; и наоборот, если существует объект, который невозможно сдвинуть, то никакая сила не может быть признана неудержимой. Но такие рассуждения не подходят к случаю всемогущества, поскольку парадокс состоит в том, чтобы потребовать у всемогущего сделать всемогущество невозможным. В юридическом контексте, парадокс всемогущества иногда выражается в терминах законодательного всемогущества: власть может создать любой закон в любое время.

К. С. Льюис в своей книге «Проблема боли» (Problem of Pain) утверждает, что природа парадокса внутренняя по отношению к утверждению:

Нет предела Его власти. Вы, например, заявите: «БОГ может дать существу свободную волю и в то же время БОГ может отнять у него свободную волю», но этим вам вообще ничего не удастся сказать о БОГЕ. Бессмысленное сочетание слов не приобретёт вдруг значения лишь от того, что мы добавим в него пару «БОГ может». <…> Предпринять два взаимоисключающих действия для БОГА не проще, чем для слабейшего из его творений; но не потому, что его власть наталкивается на препятствие, а потому, что чепуха остаётся чепухой, даже когда мы говорим её о БОГЕ.

Типы всемогущества

Для скрупулёзного анализа парадокса всемогуществ должно быть использовано одно из нескольких определений всемогущества. Например, Питер Гич (англ.) описывает четыре различных вида всемогущества и отличает их от понятия «быть всесильным».

Абсолютное всемогущество А значит, что А «может сделать абсолютно всё, что может быть выражено словами, даже если это кажется внутренне противоречивым».

А «не ограничен действием, как мы в мыслях, законами логики». Это положение развито Декартом. С точки зрения богословия оно выгодно тем, что постулируется, что БОГ существует прежде законов логики. Некоторые утверждают, что это положение, кроме того, создаёт богословские неудобства, делая обетования БОГА подозрительными. С этой точки зрения парадокс всемогущества является подлинным парадоксом.

Всемогущество А значит, что утверждение «А может Б» истинно тогда и только тогда, когда Б – логически последовательное описание конъюнктуры. Это положение было когда-то защищено Фомой Аквинским. Это определение всемогущества решает некоторые из парадоксов, связанных со всемогуществом, но некоторые современные формулировки парадокса всё ещё работают против этого определения. Пусть Б это «сделать кое-что, что его создатель не может поднять». В этом действии нет ничего логически противоречащего, человек может, например, сделать лодку, которую он не может поднять. Было бы странно, если бы люди могли совершить этот подвиг, но всемогущее существо не могло бы. К тому же, это определение имеет проблемы, когда Б нравственно или физически ненадёжно для такого существа, как БОГ

Всемогущество А значит, что утверждение «А может Б» истинно тогда и только тогда, когда это действие логически последовательно для самого А. Здесь идея исключить действия, которые были бы непоследовательными для А, но могли бы быть последовательны для других. Это похоже на позицию Фомы Аквинского. Здесь учтён случай, когда Б это «сделать кое-что, что его создатель не может поднять», потому что «БОГ делает Б» не последовательно логически. Однако этот случай может всё ещё иметь моральные проблемы, если Б это «говорить неправду», или временные проблемы, если Б это «сделать так, чтобы Рим не был никогда основан».

Всемогущество А значит, что если «А вызовет Б» является логически возможным, тогда «А может вызвать Б» является верным. Это определение также не создаёт парадокс всемогущества и в отличие от третьего определения позволяет избежать проблем, связанных с изменением прошлого. Однако Гич критикует даже этот смысл всемогущества как неправильное понимание природы обещаний БОГА.

Всесилие А означает, что А превосходит любое другое существо по силе; никакое существо не может конкурировать с А во власти, даже неудачно. В этом случае не возникает парадокс всемогущества, но возможно это потому, что БОГ не взят ни в одном из смыслов всемогущества. С другой стороны, Ансельм Кентерберийский считает что всесильность – одна из вещей, которая делает БОГА всемогущим.

Понятие всемогущества может также быть применено к существу по-разному. «Чрезвычайно всемогущее» существо – существо, которое является обязательно всемогущим. Напротив, «случайно всемогущее» существо – существо, которое может быть всемогущим для некоторого промежутка времени, и затем становится невсемогущим. Парадокс всемогущества может быть иначе применён в каждом отдельном случае.

Философские ответы

Можно попытаться решить парадокс, утверждая своего рода всемогущество, которое не требует, чтобы существо было в состоянии сделать все вещи всегда. Согласно этой цепи рассуждений, существо может создать камень, который оно не может поднять в момент создания. Будучи всемогущим, однако, существо может всегда изменить камень позже так, чтобы оно могло его поднять. Поэтому существо всё ещё остаётся в некотором смысле всемогущим.

Это примерная идея, поддерживаемая Мэтью Харрисоном Брэди, персонажем пьесы «Наследуй ветер» (Inherit the Wind), прототипом для которого послужил американский политик и государственный деятель Уильям Дженнингс Брайан. В кульминационной сцене киноверсии 1960-х годов Брэди утверждает, что «Естественный закон родился в сознании СОЗДАТЕЛЯ. Он может изменить его – отменить его – использовать его как ему угодно!».

Можно спросить, в силах ли всемогущее существо создать камень, настолько неизменный, что само существо не может позже изменить его. Но подобный ответ можно предложить, чтобы ответить на это и на любые дальнейшие шаги.

В 1955 году в статье, опубликованной в философском журнале «Сознание» (Mind), Джон Макки[еп] попытался решить парадокс, различив всемогущество первого порядка (неограниченная власть действовать) и всемогущество второго порядка (неограниченная власть управлять властью). Всемогущее существо, обладающее всемогуществом обоих порядков, могло бы в какой-то момент ограничить собственную власть действовать и впредь прекратило бы быть всемогущим в любом смысле. Начиная с Макки продолжается философский спор относительно того, как лучше сформулировать парадокс всемогущества в формальной логике.

Другой общий ответ на парадокс всемогущества – это попытка определить всемогущество как кое-что более слабое, чем абсолютное всемогущество, как в определениях 3 или 4 выше. Парадокс может быть решён с оговоркой, что всемогущество не требует, чтобы существо имело способности, которые являются логически невозможными, но чтобы было в состоянии сделать что-нибудь, что соответствует законам логики. Хороший пример современного защитника этой цепи рассуждений – Джордж Мавроудс. Его точка зрения сводится к тому, что неспособность всемогущего существа создать круглый квадрат вовсе не свидетельствует об ограниченном всемогуществе этого существа. Подобную «задачу» Мавроудс называет «псевдозадачей», поскольку она внутренне противоречива и изначально бессмысленна.

Если существо является «случайно всемогущим», то это может решить парадокс. Создавая камень, который не может поднять, существо таким образом становится невсемогущим. Однако это поднимает вопрос, действительно ли существо было когда-либо всемогущим или только способным к большой власти. С другой стороны, о способности добровольно бросать большую власть часто думают как о ведущей к понятию Божественного Воплощения.

Если существо является «чрезвычайно всемогущим», то это может также решить парадокс (пока мы берём всемогущество, не требующее абсолютного всемогущества). Существо является чрезвычайно всемогущим, и поэтому для него невозможно быть невсемогущим. Далее, всемогущее существо не может сделать то, что логически невозможно. Создание камня, который не может поднять всемогущее существо, было бы невозможностью, и поэтому всемогущее существо не обязано мочь делать такую вещь. Всемогущее существо не может создать такой камень, но однако сохраняет своё всемогущество. Это решение работает даже с определением 2, пока мы также знаем, что существо является чрезвычайно всемогущим.

По существу это была точка зрения, принятая Августином Блаженным в его «Граде Божьем»:

Из-за того, что Его называют всемогущим, потому что он может делать всё, что желает, вовсе не значит, что он может пострадать от себя; потому что если бы это случилось с Ним, Он ни в коем случае не был бы всемогущим. Поэтому Он не может сделать некоторых вещей по самой причине, что Он является всемогущим.

Таким образом Августин утверждал, что БОГ не может сделать ничего или создать любую ситуацию, которая в действительности сделает БОГА не-Богом.

Есть и аллегорические ответы на вопрос о всемогуществе и о камне. В первом случае неподъёмными камнями можно считать созданных БОГОМ свободных людей, которых БОГ не может спасти без воли каждого человека. Во втором случае можно привести христианское учение о БОГЕ – Троице, в которой БОГ Отец всегда рождает бога Сына и всегда изводит из себя БОГА Духа Святого, но не может Их изменить, иначе, «поднять» эти «камни».

Некоторые философы утверждают, что парадокс может быть решён, если определение всемогущества включает взгляд Декарта, что всемогущее существо может сделать логически невозможное. По этому сценарию всемогущее существо может создать камень, который оно не может поднять, но также может поднять камень в любом случае. По-видимому, такое существо может также сделать сумму 2 + 2 = 5 математически возможной или создать квадратный треугольник. Эта попытка решить парадокс проблематична в том, что само определение лишено логической непротиворечивости. Парадокс может быть решён, но только при парапосле-довательной логике. Это не выглядит как проблема для последователей диалетеизма или другой формы логического трансцендентализма. Гарри Франкфурт, развивая позицию Декарта, ответил на это собственным рассуждением: БОГ может создать камень, который невозможно поднять, но может и поднять этот камень.

И что же помешает БОГУ выполнитьуказанную задачу? Разумеется, сама формулировка задачи – поднять неподъёмный камень – выглядит внутренне противоречивой. Но если предполагается, что БОГ может выполнить одну противоречиво сформулированную задачу – а именно, создать, для начала, тот самый проблематический камень – почему бы не предположить, что Он может выполнить и другую: поднять этот камень? В конце концов, разве фокус с выполнением двух логически невозможных задач так уж труднее, чем с выполнением одной?

Философское противоречие

С точки зрения понятия «Абсолют» парадокс всемогущества решается тем, что его нельзя сформулировать без логического противоречия: либо подчинения БОГА миру, либо выноса явления, присущего нашему миру за его пределы, либо отсутствия БОГА. Например, парадокс с неподъёмным камнем – здесь логическое противоречие заключается в том, что термин «поднять» и «камень»-внутримирные, а БОГ может создать камень, который никто в этом мире поднять не сможет, но сам БОГ его «поднять» может – так как миру не подчинён и «поднять» – лишь внутримирное наблюдение процесса.

Язык и всемогущество

Австрийский философ Людвиг Витгенштейн часто интерпретируется как человек, утверждающий, что язык не подходит для задачи описания вида власти, которую всемогущее существо имело бы. В своём «Логико-философском трактате» в основном он остаётся в сфере логического позитивизма, но в части 6.41 и в последующих суждениях утверждает, что этика и некоторые другие проблемы – «трансцендентальные» предметы, которые невозможно исследовать при помощи языка. Витгенштейн также упоминает волю, жизнь после смерти и БОГА, аргументируя это тем, что «Для ответа, который не может быть выражен словами, не может быть высказан вопрос».

Работа Витгенштейна делает парадокс всемогущества одной из проблем семантики – науки о том, как символы получают смысл. (Возражение «Это только семантика», является способом сказать, что утверждение касается только определений слов, вместо чего-нибудь важного в физическом мире). Согласно Трактату, даже пытаться сформулировать парадокс всемогущества бесполезно, так как язык не может обратиться к объектам, которые парадокс рассматривает. Заканчивает «Трактат» изречение Витгенштейна по этому поводу: «О чём невозможно говорить, о том следует молчать». Подход Витгенштейна к этим проблемам повлиял на религиозного мыслителя XX века Дьюи Филипса. Но в более поздние годы Витгенштейн написал работы, которые часто считают конфликтующими с его положениями в «Трактате».

Другие версии парадокса

В 1 веке Дионисий Ареопагит упомянул о версии парадокса всемогущества, родившейся в споре между апостолом Павлом и Элимой-магом, звучавшей как «может ли Бог отрицать себя». В XI веке Ансельм Кентерберийский утверждал, что есть много вещей, которые не может сделать Бог, но тем не менее он считается всемогущим.

Треугольник на Евклидовом пространстве с помеченными сторонами, углами и вершинами; сумма о + Р + у должна быть равна 180 градусам.

Фома Аквинский выдвинул версию парадокса всемогущества, спрашивая, мог ли БОГ создать треугольник с внутренними углами, которые не составляли в целом 180 градусов. Так Аквинский выразился в «Сумме против язычников»:

Так как принципы определённых наук, таких как логика, геометрия и арифметика, взяты только от формальных принципов вещей, от которых зависит сущность вещи, из этого следует, что БОГ не может сделать что-то вопреки этим принципам. Например, так, что род не состоял бы из видов, или что линии, проведённые из центра окружности были бы не равны, или что треугольник не имел трёх углов, равных двум прямым.

Это может быть сделано на сфере, но не на плоской поверхности. Отметим, что более поздние исследования неевклидовой геометрии не решают этот вопрос, поскольку также можно было спросить: «Может ли всемогущее существо, действуя в рамках аксиом геометрии Римана, создать треугольник, сумма углов которого не больше 180 градусов?». В любом случае вопрос сводится к тому, действительно ли всемогущее существо имеет способность уклониться от последствий, чтобы создать что-то, логически противоречащее системе аксиом.

В одном из стихотворений в прозе Ивана Тургенева говорится, что всякая молитва сводится к следующему: «Великий Боже, сделай так, чтобы дважды два не было четыре!».

В некотором смысле, классическое утверждение парадокса – камень настолько тяжёлый, что создатель не сможет поднять его – основано в аристотелевском учении. В конце концов, если рассматривать положение камня относительно солнца, вокруг которого вращаются планеты, можно было бы считать, что камень постоянно передвигается. Современная физика показывает, что выбор выражения о подъёме камней должен коснуться ускорения, но это само по себе не лишает законной силы фундаментальное понятие обобщённого парадокса всемогущества. Однако можно легко изменить классическое утверждение следующим образом: «Всемогущее существо создаёт вселенную, которая следует законам аристотелевской физики. Вместе с этой вселенной, всемогущее существо может создать камень настолько тяжёлый, что существо не может поднять его?».

«Причина» Итана Аллена обращается к темам первородного греха, теодицеи и нескольким другим в классическом стиле Эпохи Просвещения. В главе 3-й, части 4-й, он отмечает, что «непосредственно всемогущество» не могло освободить жизнь животных от смертности, так как изменение и смерть определяют признаки такой жизни. Он спорит, «одно не может быть без другого, больше чем могут быть плотные горы без долин, или что я мог существовать и не существовать в то же самое время, или что БОГ должен произвести любое другое противоречие в природе». Обращённый своими друзьями в Деизм, Аллен принял понятие Божественного существа, хотя всюду в «Причине» он утверждает, что даже Божественное существо должно быть ограничено логикой.

Ричард Докинз в своей книге «Бог как иллюзия» отмечает, что всемогущество и всеведение БОГА также вступают друг с другом в противоречие. Либо БОГ знает, что он сделает завтра, л ибо он имеет свободу (возможность) сделать, что угодно. По этому поводу Карен Оуэнс написала куплет:

Как бы всезнающий Бог,
Прозревший грядущее, смог
Быть ещё и всевластным и передумать
То, о чём завтра был должен подумать?

В популярной культуре

В эпизоде американского мультсериала «Симпсоны», озаглавленном «Weekend at Burnsie’s», Гомер Симпсон спрашивает Неда Фландерса: «Способен ли Иисус разогреть буррито настолько, что не сможет его съесть?», и тот осознаёт парадоксальность вопроса.

Один из шутливых «фактов о Чаке Норрисе» гласит: «Чак Норрис может создать такой тяжёлый камень, что он сам его не поднимет. Но затем он всё равно это сделает, чтобы показать, кто тут Чак Норрис».

Английский физик-теоретик и популяризатор науки Стивен Хокинг в своей книге «Краткая история времени» вводит парадокс всемогущества в пределах более общего обсуждения того, какую роль БОЖЕСТВО-СОЗДАТЕЛЬ могло бы играть относительно естественных законов. В более поздней книге «Чёрные дыры и молодые вселенные» Хокинг полушутливо отмечает, что последняя строка книги – «тогда мы бы знали мнение БОГА» – вероятно, удвоила её продажи.

В американском телесериале «Звёздный путь: Следующее поколение» персонаж, известный как «Кью», утверждает, что он всесилен, и несколько эпизодов исследуют парадоксальные последствия этого в типично юмористическом стиле.

Американский комик, актёр и писатель Джордж Карлин имел обыкновение упоминать в своих сатирических монологах «тяжёлый каменный» вопрос как тот, что озорные мальчишки по соседству задают их священнику.

В различных серийных комиксах, в частности Marvel Comics, многие герои считаются всемогущими, но некоторые кажутся более сильными, чем другие. Такие персонажи как Корвак (Korvac) являются всемогущими, но ниже таких личностей как Галактус, который также всесилен. Галактуса, в свою очередь, считают «менее всесильным», чем существо по имени Вечность (Eternity).

В американском мультсериале «Футурама» в серии «Равные Богу» (20-я серия 3-го сезона) Бендер задаёт БОГУ вопрос, знает ли ОН, что ОН сделает в будущем, и что будет, если ОН в последний момент передумает.

– Так значит, ты знаешь всё, что я буду делать?

– Да.

– А если я в последний момент передумаю?

– Этого я не узнаю.

– Хорошо…

Пётр Бормор, «Игры демиургов»:

– Если я не могу поднять камень, который сам же и сотворил…

– Брось ты этот камень, – отмахнулся Мазукта. – Ну-ка давай вспомни определение всемогущества!

– Ну-у… это когда…

– Определения не начинаются со слов «ну, это когда», – строго заметил Мазукта.

– Хорошо. Всемогущество – это способность творить всё, что угодно. Так?

– Вот именно, – кивнул Мазукта. – Ключевое слово – «угодно». Угодно тебе сотворить камень – творишь камень. Не угодно его поднимать – не поднимаешь. Это и есть настоящее всемогущество.

Братья Стругацкие в «Повести о дружбе и недружбе» предлагают ситуацию «всемогущей вычислительной машине»: может ли она придумать правильно поставленный вопрос, на который сама не сможет ответить? Они же, в повести «Понедельник начинается в субботу»:

– Амвросий Амбруазович, – сказал Ойра-Ойра. – А может универсальный потребитель создать камень, который даже при самом сильном желании не сумеет поднять?

Выбегалло задумался, но только на секунду.

– Это не есть матпотребность, – ответил он. – Это есть каприз. Не для того я создавал своих дублей, чтобы они, значить, капризничали.

Эзотерика, нью-эйдж

Из книги Ли Кэрролла «Крайон. Путешествие домой. Майкл Томас и семь ангелов»: «Очевидно, даже ангелы кое-чего не умеют, – подумал Майкл. Затем у него возник вопрос. – Если уж ангелы чего-то не умеют, возможно, есть вещи, на которые не способен сам БОГ?»

В голове сразу же прозвучал ответ. Это был голос (ангела) Фиолетовой!

– Да. БОГ не способен лгать. БОГ не способен ненавидеть. БОГ не способен на беспристрастные решения, ибо всегда исходит из ЛЮБВИ. Именно в этом суть ваших уроков на Земле: вы – мерило беспристрастности для БОГА.

Приложение 3
Наука поверила, что любовь не умирает

Научную базу под существование вечной любви подвели американские профессора.

Наука поверила, что любовь не умирает. Во время общения с любимым головной мозг человека усиленно вырабатывает особый гормон удовольствия жизнью – допамин.

Ранее в научном мире существовала гипотеза, согласно которой чувства между влюблёнными значительно слабели с течением времени, уже после 15 месяцев.

Американцы из института Стоуни-Брук (Нью-Йорк) исследовали мозг нескольких супругов, которые прожили в браке более 20 лет. В итоге они установили, что уровень допамина одинаков и у старожилов любви, и у только что полюбивших.

«Наше открытие доказывает, что обыденный взгляд на угасание чувства любви – явное заблуждение, – заявил руководитель работ профессор Артур Арон. – Человеческий мозг не может ошибиться – вечное чувство любви существует доподлинно», – отметил он, сообщает газета Sundy Times.

Приложение 4
«Теория любви» – ответ на проблему человеческого существования

Любая теория любви должна начинаться с теории человека, человеческого существования. Хотя мы обнаруживаем любовь, вернее эквивалент любви, уже у животных, их привязанности являются, в основном, частью их инстинктивной природы; у человека же действуют лишь остатки этих инстинктов. Что действительно существенно в существовании человека так это то, что он вышел из животного царства, из сферы инстинктивной адаптации, переступил пределы природы. И всё же однажды оторвавшись от неё, он не может вернуться к ней; однажды он был изгнан из рая – состояния первоначального единства с природой – и ангел с огненным мечом преградит ему путь, если б он захотел вернуться. Человек может идти только вперёд, развивать свой разум, находя новую гармонию, человеческую гармонию вместо дочеловеческой, которая безвозвратно утеряна. Когда человек родится – как весь человеческий род, так и отдельный индивидуум – он оказывается перенесённым из ситуации, которая была определённой. Как определённы инстинкты, в ситуацию, которая неопределённа, неясна, открыта. Ясность существует только относительно прошлого – а относительно будущего ясно только, что когда-нибудь да наступит смерть.

Человек одарён разумом, он есть сознающая себя жизнь, он осознаёт себя, своего ближнего, своё прошлое и возможности своего будущего. Это осознание себя, как отдельного существа, осознание краткости собственной жизни, того, что не по своей воле рождён и вопреки своей воле умрёт, что он может умереть раньше, чем те, кого он любит, или они раньше его, и осознание собственного одиночества и отделённости, собственной беспомощности перед силами природы и общества – всё это делает его отчуждённое, разобщённое с другими существование невыносимой тюрьмой. Он стал бы безумным, если бы не мог освободиться из этой тюрьмы, покинуть её, объединившись в той или иной форме с людьми, с окружающим миром.

Переживание отделённости рождает тревогу, оно является источником всякой тревоги. Быть отделённым значит быть отторгнутым, не имея никакой возможности употребить свои человеческие силы. Быть отделённым это значит быть беспомощным, неспособным активно владеть миром – вещами и людьми, это значит, что мир может наступать на меня, а я при этом неспособен противостоять ему. Таким образом, отделённость – это источник напряжённой тревоги. Кроме того, она рождает стыд и чувство вины. Это переживание вины и стыда в связи с отделённостью выражено в библейском рассказе об Адаме и Еве. После того, как Адам и Ева вкусили от «древа познания добра и зла», после того как они ослушались (нет добра и зла, пока нет свободы ослушания), после того, как они стали людьми, высвободившись из первоначальной животной гармонии с природой, т. е. после их рождения в качестве человеческих существ, – они увидели, что «они нагие, и устыдились». Должны ли мы предположить, что миф, такой древний и простой как этот, несёт в себе стыдливую мораль, свойственную девятнадцатому веку, и что самая главная вещь, которую эта история желает нам сообщить, состоит в том, что они пришли в смущение, увидев, что их половые органы открыты посторонним взглядам? Едва ли это так. Понимая эту историю в викторианском духе, мы утратим главную её мысль, которая, как нам кажется, состоит в следующем: после того, как мужчина и женщина начали осознавать самих себя и друг друга, они осознали свою отдельность и своё различие из-за принадлежности к разным полам. Но как только они поняли свою отделённость, они стали чужими друг другу, потому что они ещё не научились любить друг друга (что вполне понятно хотя бы из того, что Адам защищал себя, обвиняя Еву, вместо того, чтобы пытаться защитить её). Осознание человеческой отдельности без воссоединения в любви это источник стыда и в то же время это источник вины и тревоги. Таким образом, глубочайшую потребность человека составляет потребность преодолеть свою отделённость, покинуть тюрьму своего одиночества. Полная неудача в достижении этой цели означает безумие, потому что панический ужас перед полной изоляцией может быть преодолён только таким радикальным отходом от всего окружающего мира, чтобы исчезло чувство отдельности, чтобы внешний мир, от которого человек отделён, сам перестал существовать.

Во все времена во всех культурах перед человеком стоит один и тот же вопрос: как преодолеть отделённость, как достичь единства, как выйти за пределы своей собственной индивидуальной жизни и обрести единение. Этот вопрос оставался тем же для примитивного человека, жившего в пещерах, для кочевника, заботившегося о своих стадах, для крестьянина в Египте, для финикийского купца, для римского солдата, для средневекового монаха, для японского самурая, для современного клерка и фабричного рабочего. Вопрос остаётся тем же самым, потому что той же самой остаётся его основа: человеческая ситуация, условия человеческого существования. Ответы различны. На этот вопрос можно ответить поклонением животным, людскими жертвами, милитаристским захватом, погружением в роскошь, аскетическим отречением, одержимостью работой, художественным творчеством, ЛЮБОВЬЮ к БОГУ и Любовью к человеку. Хотя существует много ответов – набор которых и является человеческой историей – они тем не менее не бесчисленны. Напротив, если не брать в расчёт малые различия, которые касаются скорее отдельных частностей, чем сути дела, то придётся признать, что существует только ограниченное число ответов, которые были даны и могли быть даны человеком в различных культурах, в которых он жил. История религии и философии это история этих ответов, их разнообразия, как и их ограниченности.

Ответ в определённой степени зависит от уровня индивидуальности, достигнутой человеком. У младенца «я» уже развито, но ещё очень слабо, он не чувствует отделённости, пока мать рядом. От чувства отделённости его оберегает физическое присутствие матери, её груди, её тела. Только начиная с той поры, когда в ребёнке развивается чувство своей отделённости и индивидуальности, ему становится недостаточно уже присутствия матери, и начинает возрастать потребность иными путями преодолеть отделённость.

Сходным образом человеческий род в своём младенчестве ещё чувствовал единство с природой. Земля, животные, деревья – всё ещё составляли мир человека. Он отождествлял себя с животными, и это выражалось в ношении звериных масок, поклонении тотему животного и животным-богам. Но чем больше человеческий

род порывал с этими первоначальными узами, чем более он отделялся от природного мира, тем более напряжённой становилась потребность находить новые пути преодоления отделённости.

Один путь достижения этой цели составляет все виды оргиастических состояний. Они могут иметь форму транса, в который человек вводит себя сам или с помощью наркотиков. Многие ритуалы примитивных племён представляют живую картину такого типа решения проблемы. В трансовом состоянии экзальтации исчезает внешний мир, а вместе с ним и чувство отделённости от него. Ввиду того, что эти ритуалы практиковались сообща, сюда добавлялось переживание слиянности с группой, которое делало это решение ещё более эффективным. Близко связано и часто смешивается с этим оргиастическим решением проблемы сексуальное переживание. Половое удовлетворение может вызвать состояние, подобное производимому действием определённых наркотиков. Обряды коллективных сексуальных оргий были частью многих примитивных ритуалов. Кажется, что после оргиастического переживания человек может на некоторое время расстаться со страданием, которое во многом проистекает из его отделённости. Постепенно тревожное напряжение опять нарастает и снова спадает благодаря повторному исполнению ритуала.

Пока эти оргиастические состояния входят в общую практику племени, они не порождают чувства тревоги и вины. Поступать так – правильно и даже добродетельно, потому что это путь, которым идут все, одобренный и поощряемый шаманами и жрецами; следовательно, нет причины чувствовать вину или стыд. Дело совершенно меняется, когда то же самое решение избирается индивидом в культуре, которая рассталась с этой общей практикой. Формами, которые индивид выбирает в неоргиастической культуре, являются алкоголизм и наркомания. В противоположность тем, кто участвует в социально одобренном действии, такие индивиды страдают от чувства виновности и угрызений совести. Хотя они пытаются бежать от отделённости, находя прибежище в алкоголе и наркотиках, они чувствуют ещё большее одиночество после того, как оргиастические переживания заканчиваются, и тогда растёт необходимость возвращаться в своё прибежище как можно чаще и интенсивнее. Мало чем отличается от этого прибежища сексуально-оргиастическое решение проблемы. В определённом смысле, это естественная и нормальная форма преодоления отделённости и частичный ответ на проблему изоляции. Но для многих индивидов, чья отделённость не преодолима иными способами, источник полового удовлетворения обретает ту функцию, которая делает его не слишком отличимым от алкоголизма и наркомании. Оно становится отчаянной попыткой избежать тревоги, порождаемой отделённостью, и в результате ведёт к ещё большему увеличению чувства отделённости, поскольку половой акт без любви никогда не может перекинуть мост над пропастью, разделяющей два человеческих существа. Разве что на краткий миг.

Все формы оргиастического союза характеризуются тремя чертами: они сильны и даже бурны; они захватывают всего человека целиком – и ум, и тело; они преходящи и периодичны. Прямую противоположность им составляет форма единения, которая наиболее часто избиралась людьми в качестве решения как в прошлом, так и в настоящем: единение, основанное на приспособлении к группе, её обычаям, практике и верованиям. Здесь мы опять же обнаруживаем значительное различие.

В примитивном обществе группа мала, она состоит из тех, кто связан меж собой узами крови и земли. С развитием культуры группа увеличивается: она становится сообществом граждан полиса, сообществом граждан большого государства, сообществом членов церкви. Даже бедный римлянин испытывал чувство гордости, потому что он мог сказать civis romanus sum. Рим и империя были его семьёй, его домом, его миром. Единение с группой является ещё и ныне в современном западном обществе преобладающим способом преодоления отделённости. Это единство, в котором индивид в значительной степени утрачивает себя, цель его в том, чтобы слиться со стадом. Если я похож на кого-то ещё, если я не имею отличающих меня чувств или мыслей, если я в привычках, одежде, идеях приспособлен к образцам группы, я спасён, спасён от ужасающего чувства одиночества. Чтобы стимулировать приспособляемость, диктаторские системы используют угрозы и насилие, демократические страны – внушение и пропаганду. Правда, между двумя системами существует одно большое различие. В демократических странах неприспособленность возможна и, фактически, отсутствует не полностью; в тоталитарных системах только некоторые редкие герои и мученики могут отказаться от послушания. Но вопреки этой разнице демократические общества демонстрируют поразительный уровень приспособленчества. Причина здесь в том, что должен же существовать ответ на запрос в единении, и если нет другого или лучшего ответа, тогда господствующим становится единение стадного приспособленчества. Только тот вполне может понять, как силён страх оказаться непохожим, отличающимся, страх отойти на несколько шагов от стада, кто понимает глубину потребности в единстве. Иногда этот страх не приспособиться рационализируется как страх перед практическими опасностями, которые угрожают не конформисту. Но на самом деле люди хотят приспособиться в гораздо большей степени, чем они вынуждены приспосабливаться. По крайней мере, в западных демократиях.

Большинство людей даже не осознают своей потребности в приспособлении. Они живут с иллюзией, что они следуют своим собственным идеям и наклонностям, что они оригинальны, что они приходят к своим убеждениям в результате собственных раздумий – и что это просто так получается, что их идеи схожи с идеями большинства. Согласие всех служит доказательством правильности «их» идей. Поскольку всё же существует потребность чувствовать некоторую индивидуальность, то такая потребность удовлетворяется при помощи незначительных отличий: инициалы на сумке или свитере, вывеска с названием банковского кассира, принадлежность к демократической или, напротив, к республиканской партии, к клубу ЭЛКС, а не к клубу Шрайнере, становятся выражением индивидуальных отличий. Рекламируемый лозунг «это другое» (it is different) показывает эту патетическую потребность в отличии, тогда как в действительности оно здесь малосущественно.

Эта всё возрастающая тенденция к уничтожению различий тесно связана с пониманием и переживанием равенства, как оно развилось в наиболее передовых индустриальных обществах. Равенство означало, в религиозном контексте, что все мы дети БОГА, что все мы обладаем одной и той же человеко-божеской субстанцией, что все мы едины. Оно означало также, что должны уважаться все различия между индивидами, что хотя и верно, что все мы составляем единство, но так же верно, что каждый из нас является уникальной сущностью, космосом в себе. Такое утверждение уникальности индивида выражено, например, в положении Талмуда: «Кто сохранит одну жизнь, это всё равно, как если бы он спас весь мир; кто уничтожит одну жизнь – это всё равно, как если бы он уничтожил весь мир». Равенство, как условие развития индивидуальности, имело значение также в философии западного Просвещения. Оно означало (будучи наиболее ясно сформулировано Кантом), что никакой человек не может быть средством для целей другого человека. Все люди равны, поскольку все они цели и только цели, и ни в коем случае не средства друг для друга. Следуя идеям Просвещения, социалистические мыслители разных школ определяли равенство как отмену эксплуатации, использования человека человеком, независимо от того, жестоко это использование или «человечно».

В современном капиталистическом мире понятие равенства изменилось. Под равенством понимают равенство автоматов: людей, которые лишены индивидуальности. Равенство сегодня означает «тождество» в большей степени, чем «единство». Это тождество абстракций, людей, которые работают на одних и тех же работах, имеют похожие развлечения; читают одни и те же газеты, имеют одни и те же чувства и идеи. В этом положении приходится с некоторым скептицизмом смотреть на иные достижения, обычно восхваляемые, как некие знаки нашего прогресса, как например, равенство женщин. Нет необходимости говорить, что я не выступаю против равенства женщин; но положительный аспект этого стремления к равенству не должен никого вводить в заблуждение. Это часть общего стремления к уничтожению различий. Равенство покупается дорогой ценой: женщина становится равной, потому что сна больше не отличается от мужчины. Утверждение философии Просвещения I’ame no pas de sexe – душа не имеет пола – стала общей практикой. Полярная противоположность полов исчезает, и с ней – эротическая любовь, основанная на этой полярности. Мужчина и женщина стали похожими, а не равными, как противоположные полюса. Современное общество проповедует идеал неиндивидуализированной любви, потому что нуждается в похожих друг на друга человеческих атомах, чтобы сделать их функцией в массовом агрегате, действующей исправно, без трений; чтоб все повиновались одним и тем же приказам, и при этом каждый был бы убеждён, что он следует своим собственным желаниям. Как современная массовая продукция требует стандартизации изделий, так и социальный процесс требует стандартизации людей, и их стандартизация называется «равенством».

Единение посредством приспособления не бывает сильным и бурным. Оно осуществляется тихо, диктуется шаблоном и именно по этой причине часто оказывается недостаточным для усмирения тревоги одиночества. Случаи алкоголизма, наркомании, эротомании и самоубийств в современном западном обществе являются симптомами этой относительной неудачи в приспособлении. Более того, этот выход из проблемы затрагивает, в основном, ум, а не тело, и потому он не идёт ни в какое сравнение с оргиастическим решением проблемы. Стадный конформизм обладает только одним достоинством: он стабилен, а не периодичен. Индивид осваивает образец приспособления в возрасте трёх-пяти лет, и в последствие уже никогда не утрачивает контакта со стадом. Даже похороны воспринимаются человеком как своё последнее значительное социальное дело, совершаются в строгом соответствии с образцом.

В добавление к приспособлению, как пути спасения от тревоги, порождаемой одиночеством, следует учитывать другой фактор современной жизни: роль шаблона работы и шаблона развлечений. Человек становится, как говорят, «от девяти до пяти», частью армии рабочих или бюрократической армии клерков и управляющих. У него мало инициативы, его задачи предписаны организацией данной работы, и существует мало различия даже между теми, кто на верху лестницы, и теми, кто внизу. Все они выполняют задачи, предписанные структурой организации, с предписанной скоростью и в предписанной манере. Даже их чувства предписаны: бодрость, терпимость, надёжность, чувство собственного достоинства и способность без трений вступать в контакт с другими людьми. Развлечения тоже сходным образом заданы, хотя и не так жёстко. Книги выбираются книжными клубами, фильмы и зрелища – хозяевами театров и кинотеатров, которые оплачивают рекламу. Отдых тоже унифицирован: в воскресенье автомобильная прогулка, сбор у телевизора, партия в карты, дружеская вечеринка. От рождения до смерти, от субботы до субботы, с утра до вечера – все проявления жизни заданы заранее и подчинены шаблону. Как может человек, захваченный в эту сеть шаблона, не забыть, что он человек, уникальный индивид, тот единственный, кому дан его единственный шанс прожить жизнь, с надеждами и разочарованиями, с печалью и страхом, со стремлением любить и ужасом перед уничтожением и одиночеством?

Третий путь обретения единства состоит в творческой деятельности, в том, чтобы стать артистом или мастером. В любом виде творческой работы творческий человек объединяет себя со своим материалом, репрезентирующим внешний мир. Делает ли столяр стол, создаёт ли ювелир элемент драгоценного изделия, выращивает ли крестьянин своё зерно, рисует ли художник картину, во всех видах творческой деятельности творец и его предмет становятся чем-то единым, в процессе творения человек объединяет себя с миром.

Это, однако, верно только для созидательного труда, труда, в котором я сам планирую, произвожу, вижу результат своего труда. В современном рабочем процессе клерка, рабочего на бесконечном конвейере мало что осталось от этого объединяющего свойства труда. Рабочий стал придатком машины или бюрократической организации. Перестал быть самим собой – а значит для единения не осталось места, если не считать единения приспособления.

Единение, достигаемое в созидательной работе, не межличностно; единение, достигаемое в оргиастическом слиянии, – преходяще; единение, достигаемое приспособлением – это только псевдоединение. Следовательно, они дают только частичные ответы на проблему существования. Полный ответ – в достижении межличностного единения, слияния с другим человеком, в ЛЮБВИ.

Желание межличностного слияния – наиболее мощное стремление в человеке. Это наиболее фундаментальное влечение, это сила, которая заставляет держаться вместе членов человеческого рода, клана, семьи, общества. Неудача в его достижении ведёт к безумию или уничтожению – уничтожению себя и других. Без ЛЮБВИ человечество не могло бы просуществовать и дня. Однако ж, если мы называем достижение межличностного союза любовью, мы сталкиваемся с серьёзной трудностью. Слияние может быть достигнуто различными способами, и различие их имеет не меньше значения, чем то общее, что свойственно различным формам любви. Все ли они должны называться любовью? Или мы должны сохранить слово «любовь» только для особенного вида единения, которое имеет идеальную ценность во всех великих гуманистических религиях и философских системах прошедших четырёх тысячелетий истории Запада и Востока?

Как и во всех семантических проблемах, ответ может быть только произвольным. Важно, чтобы мы знали, какой вид единения мы имеем в виду, когда говорим о любви. Или мы имеем в виду любовь, как зрелый ответ на проблему существования, или мы говорим о незрелых формах любви, которые могут быть названы симбиотическим союзом. На следующих страницах я буду называть любовью только первую форму. А начну обсуждение «любви» с последней.

Симбиотическое единство имеет свою биологическую модель в отношениях между беременной матерью и отцом. Они являются двумя существами и в то же время чем-то единым. Они живут «вместе» (sym-biosis), они необходимы друг другу. Плод – часть матери, он получает всё необходимое ему от неё. Мать это как бы его мир, она питает его, защищает, но также и её собственная жизнь усиливается благодаря ему. В этом симбиотическом единстве два тела психически независимы, но тот же вид привязанности может существовать и в психологической сфере.

Пассивная форма симбиотического единства – это подчинение, или, если воспользоваться клиническим термином, – мазохизм. Мазохист избегает невыносимого чувства изоляции и одиночества, делая себя неотъемлемой частью другого человека, который направляет его, руководит им, защищает его, является как бы его жизнью и кислородом. Мазохист преувеличивает силу того, кому отдаёт себя в подчинение: будь то человек или БОГ ОН – всё, я – ничто, я всего лишь часть ЕГО. Как часть, я часть величия, силы, уверенности. Мазохист не должен принимать решений, не должен идти ни на какой риск; он никогда не бывает одинок, но не бывает и независим. Он не имеет целостности, он ещё даже не родился по-настоящему. В религиозном контексте объект поклонения – идол, в светском контексте в мазохистской любви действует тот же существенный механизм, что и в идолопоклонстве. Мазохистские отношения могут быть связаны с физическим, половым желанием; в этом случае имеет место подчинение, в котором участвует не только ум человека, но и его тело. Может существовать мазохистское подчинение судьбе, болезни, ритмической музыке, оргиастическому состоянию, производимому наркотиком, гипнотическим трансом – во всех этих случаях человек отказывается от своей целостности, делает себя орудием кого-то или чего-то вне себя; он не в состоянии разрешить проблему жизни посредством созидательной деятельности.

Активная форма симбиотического единства это господство, или, используя психологический термин, соотносимый с мазохизмом, – садизм. Садист хочет избежать одиночества и чувства замкнутости в себе, делая другого человека неотъемлемой частью самого себя. Он как бы набирается силы, вбирая в себя другого человека, который ему поклоняется.

Садист зависит от подчинённого человека так же, как и тот зависит от него; ни тот ни другой не могут жить друг без друга. Разница только в том, что садист отдаёт приказания, эксплуатирует, причиняет боль, унижает, а мазохист подчиняется приказу, эксплуатации, боли, унижению. В реальности эта разница существенна, но в более глубинном эмоциональном смысле не так велика разница, как то общее, что объединяет обе стороны – слияние без целостности. Если это понять, то не удивительно обнаружить, что обычно человек реагирует то по-садистски, то по-мазохистски по отношению к различным объектам. Гитлер поступал прежде всего как садист по отношению к народу, но как мазохист – по отношению к судьбе, истории, «высшей силе» природы. Его конец – самоубийство на фоне полного разрушения – так же характерно, как и его мечта об успехе – полном господстве.

В противоположность симбиотическому единению зрелая любовь – это единение при условии сохранения собственной целостности, собственной индивидуальности. Любовь – это активная сила в человеке, сила, которая рушит стены, отделяющие человека от его ближних; которая объединяет его с другими; любовь помогает ему преодолеть чувство изоляции и одиночества; при этом позволяет ему оставаться самим собой, сохранять свою целостность. В любви имеет место парадокс: два существа становятся одним и остаются при этом двумя.

Когда мы говорим о любви, как об активности, мы сталкиваемся с трудностью, заключающейся в двузначности слова «активность». Под «активностью», в современном смысле слова, обычно понимают действия, которые вносят изменения в существующую ситуацию посредством затраты сил. Следовательно, человек, считается активным, если он делает бизнес, проводит медицинские исследования, работает на конвейере, мастерит стол или занимается спортом. Общее во всех этих видах активности то, что они направлены на достижение внешней цели. Что здесь не принимается во внимание, так это мотивация активности. Возьмём в качестве примера человека, побуждаемого к непрерывной работе чувством глубокой тревожности и одиночеством, или побуждаемого гордыней, или жадностью к деньгам. Во всех случаях человек является лишь рабом страсти, и его «активность» на самом деле есть не что иное как «пассивность», потому что он подвергается побуждению, как жертва, а не творец. С другой стороны, человек, сидящий спокойно и размышляющий, не имея иной цели кроме осознания себя и своего единства с миром, считается «пассивным», потому что он не «делает» чего-либо. В действительности, такое состояние сосредоточенной медитации это и есть высшая активность, активность духа, которая возможна только при условии внутренней свободы и независимости. Одна концепция активности – современная – имеет в виду использование энергии на достижение внешних целей; другая концепция активности имеет в виду использование присущих человеку сил независимо от того, осуществляется ли при этом внешнее изменение. Последняя концепция активности наиболее чётко сформулирована Спинозой. Он проводил различение между аффектами, между активными и пассивными аффектами, «действиями» и «страстями». В осуществлении активного аффекта человек свободен, он хозяин своего аффекта. В осуществлении пассивного аффекта человек побуждаем чем-то, он объект мотиваций, которых сам не осознаёт. Таким образом, Спиноза пришёл к заключению, что добродетель и сила – одно и то же. Зависть, ревность, честолюбие, любой вид жадности – это страсти; любовь – это действие, реализация человеческой силы, которая может быть реализована только в свободе и никогда в принуждении.

Любовь – это активность, а не пассивный аффект, это помощь, а не увлечение. В наиболее общем виде активный характер любви можно описать посредством утверждения, что любовь значит прежде всего давать, а не брать.

Что значит давать? Хотя ответ на этот вопрос кажется простым, он полон двусмысленности и запутанности.

Наиболее широко распространено неверное мнение, что давать – это значит отказаться от чего-то, стать лишённым чего-то, жертвовать. Именно так воспринимается акт давания человеком, чей характер не развился выше уровня рецептивной ориентации, ориентации на эксплуатацию или накопление. Торгашеский характер готов давать только в обмен на что-либо. Давать, ничего не получая взамен, это для него значит быть обманутым. Люди, чья главная ориентация не продуктивна, воспринимают давание как обеднение. Поэтому большинство индивидов этого типа отказываются давать. Некоторые делают добродетель из давания в смысле пожертвования. Они считают, что именно потому, что давать мучительно, человек должен давать; добродетель давания для них заключена в самом акте принесения жертвы. Что давать лучше, чем брать – эта норма для них означала бы, что испытывать лишения лучше, чем переживать радость.

Для продуктивного характера давание имеет совершенно иное значение. Давание – это высшее проявление силы. В каждом акте давания я осуществляю свою силу, своё богатство, свою власть. Такое переживание высокой жизнеспособности и силы наполняет меня радостью.

Я чувствую себя уверенным, способным на большие затраты сил, полным жизни и потому радостным. Давать – более радостно, чем брать не потому, что это лишение, а потому, что в этом акте давания проявляется выражение моей жизнеспособности.

Нетрудно осознать истинность этого принципа, прилагая его к различным специфическим явлениям. Наиболее простой пример обнаруживается в сфере секса. Кульминация мужской половой функции состоит в акте давания, мужчина даёт себя, свой половой орган женщине. В момент оргазма он даёт своё семя, он не может не давать его, если он потентен. Если он не может давать, он – импотент. У женщин этот процесс тот же, хотя и несколько сложнее. Она тоже отдаёт себя, она открывает мужчине своё женское лоно; получая, она отдаёт. Если она неспособна к этому акту давания – она фригидна. Акт давания происходит и в функции матери, а не любовницы. Она отдаёт себя развивающемуся в её утробе ребёнку, она отдаёт своё молоко младенцу, она отдаёт ему тепло своего тела. Ей было бы больно не давать.

В сфере материальных вещей давать означает быть богатым. Не тот богат, кто имеет много, а тот, кто много отдаёт. Скупец, который беспокойно тревожится, как бы чего не лишиться, в психологическом смысле – нищий, бедный человек, несмотря на то, что он много имеет. А всякий, кто в состоянии отдавать себя, – богат. Он ощущает себя человеком, который может дарить себя другим. Только тот, кто лишён самого необходимого для удовлетворения элементарных потребностей, не в состоянии наслаждаться актом давания материальных вещей. Но повседневный опыт показывает, что то, что человек считает минимальными потребностями, во многом зависит как от его характера, так и от его актуальных возможностей. Хорошо известно, что бедняки дают с большей готовностью, чем богачи. Однако бывает такая нищета, при которой уже невозможно давать, и она так унизительна не только потому, что сама по себе причиняет непосредственное страдание, но ещё и потому, что она лишает бедняка наслаждения актом давания.

Наиболее важная сфера давания это, однако, не сфера материальных вещей, а специфически человеческая сфера. Что один человек даёт другому. Он даёт себя, самое драгоценное из того, что имеет, он даёт свою жизнь. Но это не обязательно должно означать, что он жертвует свою жизнь другому человеку. Он даёт ему то, что есть в нём живого, он даёт ему свою радость, свой интерес, своё понимание, своё знание, свой юмор, свою печаль – все переживания и все проявления того, что есть в нёмживого. Этим даванием своей жизни он обогащает другого человека, увеличивает его чувство жизнеспособности. Он даёт не для того, чтобы брать; давание само по себе составляет острое наслаждение. Но, давая, он не может не вызывать в другом человеке чего-то такого, что возвращается к нему обратно: истинно давая, он не может не брать то, что даётся ему в ответ. Давание побуждает другого человека тоже стать дающим, и они оба разделяют радость, которую внесли в жизнь. В акте давания что-то рождается, и оба вовлечённых в этот акт человека благодарны жизни за то, что она рождает для них обоих. В случае любви это означает, что любовь – это сила, которая рождает любовь, а бессилие – это невозможность порождать любовь. Эта мысль была прекрасно выражена Марксом. «Предположи теперь, – говорил он, – человека как человека и его отношение к миру как человеческое отношение, в таком случае ты можешь обменять любовь только на любовь, доверие только на доверие и т. д. Если ты хочешь наслаждаться искусством, ты должен быть художественно образованным человеком. Если ты хочешь оказывать влияние на людей, ты должен быть человеком, действительно стимулирующим и двигающим вперёд других людей. Каждое из твоих отношений к человеку и к природе должно быть определённым, соответствующим объекту своей воли, проявлением твоей действительно индивидуальной жизни. Если ты любишь, не вызывая взаимности, т. е. твоя любовь как любовь не порождает ответной любви, если ты своим жизненным проявлением в качестве любящего человека не делаешь себя человеком любимым, то твоя любовь бессильна, и она – несчастье. Но не только в любви давать означает брать. Учитель учится у своих учеников, актёра вдохновляют его зрители, психоаналитика лечит его пациент – при условии, что они не воспринимают друг друга как предметы, а связаны друг с другом искренно и продуктивно.

Едва ли стоит подчёркивать, что способность любви, понимаемой как акт давания, зависит от развития характера человека. Она предполагает достижение высокого уровня продуктивной ориентации, в этой ориентации человек преодолевает всемогущее нарциссистское желание эксплуатировать других и накоплять и приобретает веру в свои собственные человеческие силы, отвагу полагаться на самого себя в достижении своих целей. Чем более недостаёт человеку этих черт, тем более он боится отдавать себя – а значит любить.

Кроме элемента давания действенный характер любви становится очевидным и в том, что она всегда предполагает определённый набор элементов, общих всем формам любви. Это забота, ответственность, уважение и знание.

Что любовь означает заботу, наиболее очевидно в любви матери к своему ребёнку. Никакое её заверение в любви не убедит нас, если мы увидим отсутствие у неё заботы о ребёнке, если она пренебрегает кормлением, не купает его, не старается полностью его обиходить; но когда мы видим её заботу о ребёнке, мы всецело верим в её любовь. Это относится и к любви к животным и цветам. Если какая-то женщина скажет нам, что любит цветы, а мы увидим, что она забывает их поливать, мы не поверим в её любовь к цветам. Любовь – это активная заинтересованность в жизни и развитии того, что мы любим. Где нет активной заинтересованности, там нет любви. Этот элемент любви прекрасно описан в притче об Ионе. БОГ повелел Ионе пойти в Ниневию предупредить её жителей, что они будут наказаны, если не сойдут со своих пагубных путей. Иона отказался от этой миссии, потому что боялся, что люди Ниневии раскаются, и БОГ простит их. Он был человеком с сильным чувством порядка, но не любви. Поэтому при попытке к бегству он оказался в животе кита, символизирующего состояние изоляции и замкнутости, куда его перенесли недостаток любви и солидарности. БОГ спасает его, и Иона идёт в Ниневию. Он проповедует жителям то, что БОГ поведал ему, и случается всё то, чего он опасался. Люди Ниневии раскаиваются в своих грехах, исправляют пути свои, и БОГ прощает их и решает не разрушать город. Иона сильно рассержен и разочарован, он хочет, чтобы восторжествовала справедливость, а не милосердие. Наконец, он находит некоторое утешение в тени дерева, которое БОГ заставил вырасти, чтобы защитить Иону от солнца. Но когда БОГ заставляет дерево увянуть, Иона впадает в уныние и сердито выражает БОГУ недовольство. БОГ отвечает: «Ты жалеешь растение, ради которого не трудился и которое не растил, которое за одну ночь само выросло и за одну ночь погибло. А я не должен спасти Ниневию, этот большой город, в котором более шести тысяч человек, неспособных различить, что между их правой и левой рукой, да ещё много скота? Ответ БОГА Ионе должен быть понят символически. БОГ показывает Ионе, что сущность любви – это труд для кого-то и содействие его росту, что любовь и труд нераздельны. Каждый любит то, для чего он трудится, и каждый трудится для того, что он любит.

Забота и заинтересованность ведут к другому аспекту любви: к ответственности. Сегодня ответственность часто понимается как налагаемая обязанность, как что-то навязанное извне. Но ответственность в её истинном смысле это от начала до конца добровольный акт. Это мой ответ на выраженные или невыраженные потребности человеческого существа. Быть «ответственным» значит быть в состоянии и готовности отвечать». Иона не чувствовал ответственности за жителей Ниневии. Он, подобно Каину, мог спросить: «Разве сторож я брату моему?». Любящий человек чувствует себя ответственным. Жизнь его брата это не только дело самого брата, но и его дело. Он чувствует ответственность за всех ближних, как он чувствует ответственность за самого себя. Эта ответственность в случае матери и ребёнка побуждает её к заботе, главным образом, о его физических потребностях. В любви между взрослыми людьми она касается, главным образом, психических потребностей другого человека.

Ответственность могла бы легко вырождаться в желание превосходства и господства, если бы не было компонента любви: уважения.

Уважение – это не страх и благоговение; оно означает в соответствии с корнем слова (respicere – смотреть на) способность видеть человека таким, каков он есть, осознавать его уникальную индивидуальность. Уважение означает желание, чтобы другой человек рос и развивался таким, каков он есть. Уважение, таким образом, предполагает отсутствие эксплуатации. Я хочу, чтобы любимый мною человек рос и развивался ради него самого, своим собственным путём, а не для того, чтобы служить мне. Если я люблю другого человека, я чувствую единство с ним, но с таким, каков он есть, а не с таким, как мне хотелось бы чтоб он был, в качестве средства для моих целей. Ясно, что уважение возможно, только если я сам достиг независимости, если я могу стоять на своих ногах без посторонней помощи, без потребности властвовать над кем-то и использовать кого-то. Уважение существует только на основе свободы: I’amor est I’enfant de la liberte – как говорится в старой французской песне, любовь дитя свободы и никогда – господства.

Уважать человека невозможно, не зная его; забота и ответственность были бы слепы, если бы их не направляло знание. Знание было бы пустым, если бы его мотивом не было заинтересованность. Есть много видов знания; знание, которое является элементом любви, не ограничивается поверхностным уровнем, а проникает в самую сущность. Это возможно только тогда, когда я могу переступить пределы собственного интереса и увидеть другого человека в его собственном проявлении. Я могу знать, например, что человек раздражён, даже если он и не проявляет это открыто; но я могу знать его ещё более глубоко: я могу знать, что он встревожен и обеспокоен, чувствует себя одиноким, чувствует себя виноватым. Тогда я знаю, что его раздражение это проявление чего-то более глубинного, и я смотрю на него как на встревоженного и обеспокоенного, а это значит – как на страдающего человека, а не только как на раздражённого.

Знание имеет ещё одно, и более основательное, отношение к проблеме любви. Фундаментальная потребность в соединении с другим человеком таким образом, чтобы мочь освободиться из темницы собственной изоляции, тесно связана с другим специфическим человеческим желанием, желанием познать «тайну человека». Хотя жизнь уже и в самих биологических аспектах является чудом и тайной, человек, в его именно человеческих аспектах, является непостижимой тайной для себя самого – и для своих ближних. Мы знаем себя, и, всё же, несмотря на все наши усилия, мы не знаем себя. Мы знаем своего ближнего; и всё же мы не знаем его, потому что мы не вещь и наш ближний – не вещь. Чем глубже мы проникаем в глубины нашего существа или какого-либо иного существа, тем более цель познания удаляется от нас. И всё же мы не можем избавиться от желания проникнуть в тайну человеческой души, в то сокровеннейшее ядро, которое и есть «он».

Есть один, отчаянный, путь познать тайну: это путь полного господства над другим человеком, господства, которое сделает его таким, как мы хотим, заставит чувствовать то, что мы хотим; превратит его в вещь, нашу вещь, собственность. Высшая степень такой попытки познания обнаруживается в крайностях садизма, в желании и способности причинять страдания человеческому существу; пытать его, мучениями заставить выдать свою тайну. В этой жажде проникновения в тайну человека, его – и соответственно – нашу собственную тайну, состоит сущностная мотивация глубокой и напряжённой жестокости и разрушительности. В очень лаконичной форме эта идея была выражена Исааком Бабелем. Он приводит слова солдата времён русской гражданской войны, который конём затоптал своего бывшего хозяина. «Стрельбой, – я так выскажу, – от человека только отделаться можно: стрельба – это ему помилование, а себе гнусная лёгкость, стрельбой до души не дойдёшь, где она у человека есть и как она показывается. Но я, бывает, себя не жалею, я, бывает, врага час топчу или более часу, мне желательно жизнь узнать, какая она у нас есть…

Мы часто видим этот путь познания в явной его форме у детей. Ребёнок берёт какую-либо вещь и разбивает её ради того, чтобы познать; или он берёт живое существо, жестоко обрывает крылья бабочке, чтобы познать её, выведать её тайну. Жестокость сама по себе мотивируется чем-то более глубинным: желанием познать тайну вещей и жизни.

Другой путь познания «тайны» – это любовь. Любовь представляет собой активное проникновение в другого человека, проникновение, в котором моё желание познания удовлетворяется благодаря единению. В акте слияния я познаю тебя, я познаю себя, я познаю всех – и я «не знаю» ничего. Я обретаю таким путём – благодаря переживанию единства – знание о том, чем человек жив и на что способен, но это знание невозможно получить благодаря мысли. Садизм мотивирован желанием познать тайну, и всё же я остаюсь таким несведущим, каким был и прежде. Я расчленил другое существо на части, и всё, чего я достиг – это разрушил его. Любовь – единственный путь познания, который в акте единения отвечает на мой вопрос. В акте любви, отдавания себя, в акте проникновения вглубь другого человека, я нахожу себя, я открываю себя, я открываю нас обоих, я открываю человека.

Страстное желание узнать самих себя и узнать наших ближних выражено в дельфийском призыве «Познай себя». Это основная пружина всей психологии. Но ввиду того, что желание это заключает в себе познание всего человека, его сокровеннейшей тайны, то желание это никогда не может быть полностью удовлетворено познанием обычного рода, познанием только посредством мысли. Даже если бы мы знали о себе в тысячу раз больше, то и тогда мы никогда не достигли бы самой сути. Мы всё же продолжали бы оставаться загадкой для самих себя, а также и наши ближние продолжали бы оставаться загадкой для нас. Единственный путь полного знания, это акт любви: этот акт выходит за пределы мысли, выходит за пределы слова. Это смелое погружение в переживание единства. Однако познание мыслью, т. е. психологические знания, это необходимое условие для полного знания в акте любви. Я должен познать другого человека и самого себя объективно, чтобы было возможно увидеть, каков он в действительности или вернее, чтобы преодолеть иллюзии, иррационально искажённый образ его, возникший у меня.

Только если я познаю человеческое существо объективно, я могу познать в акте любви его глубочайшую сущность.

Проблема познания человека аналогична религиозной проблеме познания БОГА. В конвенциональной западной теологии делалась попытка познать БОГА посредством мысли, рассуждая о БОГЕ. Предполагалось, я могу познать БОГА посредством своей мысли. В мистицизме, который представляет собой последовательный результат монотеизма (как я попытаюсь показать позднее) попытка познать БОГА посредством мысли была отвергнута и заменена переживанием единства с БОГОМ, в котором не оставалось больше места – и необходимости – для рассуждения о БОГЕ.

Переживание единства с человеком, или в плане религиозном с БОГОМ, не является актом иррациональным. Напротив, как отмечал Альберт Швейцер, это следствие реализма, наиболее смелое и радикальное его следствие. Она основывается на нашем знании фундаментальных, а не случайных границ нашего знания. Это знание, что мы никогда не «ухватим» тайну человека и универсума, но что мы всё же можем обретать знание в акте любви. Психология как наука имеет свои пределы, и как логическим следствием теологии является мистицизм, так конечным следствием психологии является любовь.

Забота, ответственность, уважение и знание взаимозависимы. Они представляют собой набор установок, которые должны быть заложены в зрелом человеке, т. е. в человеке, который развивает свои созидательные силы, который хочет иметь лишь то, что он сам создал, который отказывается от нарциссистских мечтаний о всезнании и всемогуществе, который обрёл смирение, основанное на внутренней силе, которую может дать только истинно созидательная деятельность.

До сих пор я говорил о любви, как преодолении человеческого одиночества, осуществлении страстного желания единства. Но над всеобщей жизненной потребностью в единстве возвышается более специфическая, биологическая потребность: желание единства мужского и женского полов. Идея этой поляризации наиболее сильно выражена в мифе о том, что первоначально мужчина и женщина были одним существом, потом были разделены на половинки, и поэтому каждая мужская половинка ищет прежнюю женскую часть себя, чтобы объединиться с ней опять. (Та же самая идея первоначального единства полов содержится в библейской истории о том, что Ева была создана из ребра Адама, хотя в этой истории, в духе патриархальности, женщина считается существом второстепенным.) Значение мифа достаточно ясно. Половая поляризация заставляет человека искать единства особым путём, как единства с человеком другого пола. Полярность между мужским и женским началом существует также внутри каждого мужчины и каждой женщины. Как физиологически каждые мужчина и женщина имеют противоположные половые гормоны, также двуполы они и в психологическом отношении. Они несут в самих себе начала, заставляющие получать и проникать вглубь, начала материи и духа. Мужчина и женщина обретают внутреннее единство только в единстве своей мужской и женской полярности. Эта полярность составляет основу всякого созидания.

Женско-мужская полярность также является основой для межличностного созидания. Это очевидно проявляется в биологическом отношении, где единство спермы и яйцеклетки даёт основу для рождения ребёнка. Но и в чисто психической сфере дело обстоит не иначе; в любви между мужчиной и женщиной каждый из них рождается заново. (Гомосексуальное отклонение – это неспособность достижения поляризованного единства, и следовательно гомосексуалист страдает от непреодолимого одиночества; этой беде подвержен и гетеросексуал ист, неспособный к любви).

Та же самая полярность мужского и женского начал существует и в природе; не только как нечто очевидное в животных и растениях, но также и в полярности двух основных функций, функции получения и функции проникновения вглубь. Есть полярность земли и дождя, реки и океана, ночи и дня, тьмы и света, материи и духа. Эта идея прекрасно выражена великим исламским поэтом и мистиком Руми:

Никогда влюблённый не ищет один,
Не будучи иском своей возлюбленной.
Когда молния любви ударяет в сердце,
Знай, что в этом сердце уже есть любовь.
Когда любовь к БОГУ взрастает в твоём сердце,
То, без сомнения, БОГ полюбил тебя.
Звуки рукоплесканий не в силах
Произвести одна рука без другой.
Божественная мудрость всё предвидела
И она велит нам любить друг друга.
Потому что назначение каждой части мира
В том, чтобы образовать пару со своим суженым.
В глазах мудрецов Небо – мужчина, а Земля – женщина,
Земля хранит то, что изливается с Неба.
Когда Земле не хватает тепла, Небо его посылает.
Когда она утрачивает свою свежесть,
Небо её возвращает и обновляет Землю.
Небо кружится по своим орбитам,
Как муж, заботящийся о благе жены своей.
И Земля занята работой вместе с хозяйками,
Помогает при родах и присматривает за младенцами.
Уважай Землю и Небо как наделённых мудростью,
Ибо они исполняют работу мудрецов.
Если двое не доставляют наслаждения друг другу,
Почему они льнут друг к другу подобно влюблённым?
Без Земли как зацветёт цветок и дерево,
Но разве и Небо не дало им своё тепло и воду?
Как БОГ вложил желание в мужчину и женщину,
Чтобы продолжать мир от их союза,
Так внушил он каждой части существования,
Чтобы она желала другой части.
День и Ночь по виду враги,
Однако оба служат одной цели.
Любят друг друга ради совершения общего дела
Без Ночи природа человека не получала бы того
Богатства, которое тратит День.

Проблема женско-мужской полярности требует дальнейшего рассмотрения темы любви и пола. Я уже говорил прежде об ошибке Фрейда, который видел в любви исключительно выражение – или сублимацию – полового инстинкта вместо того, чтобы признать, что половое желание лишь проявление потребности в любви и единстве. Но ошибка Фрейда лежит глубже. В соответствии со своим физиологическим материализмом он видит в половом инстинкте заданного химическими процессами напряжение в теле, причиняющего боль и ищущего облегчения. Цель полового желания состоит в устранении этого болезненного напряжения; половое удовлетворение состоит в достижении такого устранения. Этот взгляд имеет основание в том смысле, что половое желание действует тем же путём, что и голод или жажда, когда организм не получает достаточного питания. Половое желание, согласно данной концепции, это страстное томление, а половое удовлетворение устраняет это томление. На деле же, если принять эту концепцию сексуальности, идеалом полового удовлетворения окажется мастурбация. Что Фрейд достаточно парадоксально игнорирует, так это психо-биологический аспект сексуальности, женско-мужскую полярность и желание преодолеть эту полярность путём единения. Этой странной ошибке, вероятно, содействовал крайний патриархализм Фрейда, который вёл его к допущению, что сексуальность как таковая свойственна лишь мужчине, и, соответственно, заставлял его игнорировать специфически женскую сексуальность. Он выразил эту идею в работе «Три взгляда на теорию пола», говоря, что либидо имеет, как правило, мужскую природу, независимо оттого, где либидо проявляется, в мужчине или женщине. Та же идея, в рационализированной форме, выражена в фрейдовской теории, где маленький мальчик воспринимает женщину как кастрированного мужчину, и что сама она для себя ищет различных компенсаций отсутствия мужских гениталий. Но женщина – это не кастрированный мужчина, и её специфически женская сексуальность не относится к «мужской природе».

Половое влечение между полами только отчасти мотивировано необходимостью устранения напряжённости, основу же её составляет необходимость единства с другим полом. На деле эротическое влечение выражается не только в половом влечении. Мужественность и женственность наличествуют в характере также, как и в половой функции. Мужской характер может быть определён как способность проникновения вглубь, руководства, активности, дисциплинированности и отважности; женский характер определяется способностью продуктивного восприятия, опеки, реализма, выносливости, материнства. (Следует всегда иметь в виду, что в каждом индивиде обе характеристики смешиваются, но с преобладанием тех черт, которые относятся к «её» или «его» полу»). Очень часто, если черты мужского характера у мужчины слабы, потому что эмоционально он остался ребёнком, он будет стараться компенсировать этот недостаток преувеличенным подчёркиванием своей мужской роли в половых отношениях. Таков Дон Жуан, которому нужно было доказывать свою мужскую доблесть в сексе, потому что он не уверен в своей мужественности в плане характера. Когда недостаток мужественности имеет более крайнюю форму, основным – извращённым – заменителем мужественности становится садизм (употребление силы). Если женская сексуальность ослаблена или извращена, это трансформируется в мазохизм или собственничество.

Фрейда критиковали за такую оценку секса. Эта критика часто была вызвана желанием устранить из системы Фрейда элемент, который возбуждал критику и враждебность среди конвенционально мыслящих людей. Фрейд остро чувствовал эту мотивацию и по этой причине отверг всякую попытку изменить свою теорию пола. Действительно, в своё время теория Фрейда имела передовой и революционный характер. Но то, что казалось истинным в 1900 г., больше не кажется таковым 50 лет спустя. Половые нравы изменились настолько, что теория Фрейда никого больше не шокирует в средних классах Запада, и когда ортодоксальные аналитики сегодня всё ещё думают, что они смелы и радикальны, защищая фрейдовскую теорию пола, это представляет какую-то донкихотскую разновидность радикализма. На самом деле их направление психоанализа конформистское, и оно даже не пытается касаться тех психологических вопросов, которые бы повели к критике современного общества.

Моя критика теории Фрейда строится не на том, что он преувеличивал значение секса, а на том, что секс был понят им недостаточно глубоко. Он сделал первый шаг в открытии того значения, какое имеют страсти в межличностных отношениях, и в согласии со своими философскими предпосылками он объяснил их физиологически. При дальнейшем развитии психоанализа возникает необходимость откорректировать и углубить фрейдовскую теорию, перенося внимание из физиологического измерения в биологическое и экзистенциальное измерения.

Приложение 5
Эрих Фромм. Искусство любви

http://web.archive.org/web/20110819180428/http://www.tchernyshova.ru/Fromm-lskusstvo-2prodolzhenie.html

Минск, ТПЦ «Полифакт», 1990.

Перевод с англ. Л. Чернышёвой по изданию: Fromm Erich. The Art of Loving. First Colophon edition published 1962.

Примечания переводчицы: Перевод немного отредактирован в 2009 году. Сноски даны в конце каждой главы, в отличие от печатного издания 1990 года, где они – постраничные.

Объекты любви

Любовь, в основе своей, это не только отношение к какому-то конкретному человеку; это установка, ориентация характера, определяющая отношение человека к миру в целом, а не только к одному «объекту» любви. Если человек любит только какого-то одного человека и безразличен ко всем остальным людям, то его любовь – это не любовь, а симбиотическая привязанность или расширившийся эгоизм. Однако же большинство людей верят, что любовь зависит от объекта, а не от способности любить. Они даже верят, что не любя никого, кроме «любимого» человека, они тем самым доказывают силу своей любви. Это то же самое заблуждение, о котором уже упоминалось выше. Не понимая, что любовь – это Активность, сила Духа, люди верят, что главное – найти подходящий объект, а дальше всё сложится само собой. Эту установку можно сравнить с установкой человека, который хочет рисовать, но вместо того чтобы учиться этому искусству, заявляет, что ему просто нужно дождаться подходящего объекта, а уж когда он его найдёт, то рисование пойдёт великолепно. Но если я действительно люблю какого-то человека, я люблю всех людей, люблю мир, люблю жизнь. Если я могу сказать кому-то «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ», я должен быть способен сказать «В ТЕБЕ Я ЛЮБЛЮ ВСЕХ, ЛЮБЛЮ, БЛАГОДАРЯ ТЕБЕ, ВЕСЬ МИР, ЛЮБЛЮ ТЕБЯ И СЕБЯ САМОГО».

Утверждение, что любовь – это установка, касающаяся всего, а не чего-то или кого-то одного, не означает, однако, что нет различия между разными типами любви, определяемыми тем или иным видом объекта, который любим.

Братская любовь

Основополагающий вид любви, составляющий основу всех типов любви, это братская любовь. Её я понимаю как ответственность, заботу, уважение, знание другого человека, желание содействовать его жизни. Об этом виде любви идёт речь в Библии, когда говорится: возлюби ближнего твоего, как самого себя. Братская любовь – это любовь ко всем людям; её характеризует полное отсутствие предпочтения. Если я развил в себе способность любить, я не могу не любить своих братьев. В братской любви наличествует переживание единства со всеми людьми, человеческой солидарности, человеческого единения. Братская любовь основывается на чувстве, что все мы – одно. Различия в талантах, образовании, знании не принимаются в расчёт, главное здесь – одинаковость человеческой сущности, общей всем людям. Чтобы испытать чувство одинаковости, необходимо проникнуть вглубь – от периферии к центру. Если я постиг другого человека лишь поверхностно, я постиг только различия, которые разделяют нас. Если я проник в суть, я постиг нашу одинаковость, факт нашего братства. Эта связь центра с центром – а не периферии с периферией – «центральная связь». Или, как это прекрасно выразила Симона Вейль: «Одни и те же слова (например, когда мужчина говорит своей жене: «Я люблю тебя») могут быть банальными или оригинальными в зависимости от манеры их произнесения. А эта манера зависит оттого, из какой глубины человеческого существа они исходят, воля здесь ни при чём. И благодаря чудесному согласию они достигают той же глубины в том человеке, кто слышит их. Таким образом, слушающий, если он обладает хоть какой-либо способностью различения, различит истинную ценность этих слов».

Братская любовь – это любовь между равными; но даже будучи равными, мы не всегда «равны»; как люди, мы все нуждаемся в помощи. Сегодня я, завтра ты. Но потребность в помощи не означает, что одни беспомощен, а другой всесилен. Беспомощность – это временное состояние; способность обходиться собственными силами это постоянное и общее состояние.

Материнская любовь

Мы уже касались вопроса материнской любви в предыдущей главе, когда обсуждали разницу между материнской и отцовской любовью. Материнская любовь, как я уже говорил, это безусловное утверждение жизни ребёнка и его потребностей. Но здесь нужно сделать одно важное дополнение к этому описанию. Утверждение жизни ребёнка имеет два аспекта: один – это забота и ответственность, абсолютно необходимые для сохранения жизни ребёнка и его развития. Другой аспект идёт дальше простого сохранения жизни. Это установка, прививающая ребёнку любовь к жизни, дающая ему почувствовать: хорошо быть живым, хорошо быть маленьким мальчиком или девочкой, хорошо быть на этой земле! Два этих аспекта материнской любви лаконично выражены в библейском рассказе о сотворении мира. БОГ творит мир и человека. Это соответствует простой заботе и утверждению существования. Но БОГ идёт дальше этого минимального требования. Каждый день после сотворения Природы и Человека – БОГ говорит: «Это хорошо». Материнская любовь, на этой второй ступени, даёт ребёнку почувствовать: хорошо, что ты родился; она прививает ребёнку любовь к жизни, а не только желание оставаться живым. Та же идея может быть выражена ещё одним библейским символом. Земля обетованная (земля – это всегда символ матери) описана как «обильная молоком и мёдом». Молоко – это символ первого аспекта любви, заботы и утверждения. Мёд

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Приложение 2 Парадокс всемогущества

Приложение 3 Наука поверила, что любовь не умирает

Приложение 4 «Теория любви» – ответ на проблему человеческого существования

Приложение 5 Эрих Фромм. Искусство любви

Добавить комментарий Отменить ответ

Приложение 2
Парадокс всемогущества

Приложение 3
Наука поверила, что любовь не умирает

Приложение 4
«Теория любви» – ответ на проблему человеческого существования

Приложение 5
Эрих Фромм. Искусство любви