Та картина в углу пришла во сне. Неожиданно, без предисловий и объяснений, в четкой прописке каждого мазка и подборе красок. Она будто когда-то была уже написана, и нужно было только прописать копию.
Странно, но у меня нашелся и последний холст, и кое-какие еще краски, которых, впрочем, хватило на половину картины. И я начал ее писать, и я видел ее уже в раме, висящей вот здесь, на этом месте, на этом гвозде…
Но тут завалился приятель с кучей денег. Да и пошли-то в кафе вроде бы пообедать. Ну, взяли бутылочку коньячка… А потом все понеслось, как всегда. Одного приятеля сменил другой, третий, снова три дня не вылезали от Аллки. Из дома жена выгнала в первый же вечер, точнее, ночь. А того и надо было: друг все равно за углом ждал, потому что знал, чем дело закончится. И мы снова пошли туда, где нас ждали, а хотя бы и не ждали, все равно туда, и запойный локомотив быстро набирал скорость.
Вторую ночь подряд я ночевал уже в своем «хуме». Так по аналогии с чумом окрестили кореша мою художественную мастерскую.
Здесь я чувствовал себя лучше всего. Для спанья у меня был жесткий топчан, обтянутый мешковиной, что позволяло находиться на нем в лежачем положении ровно столько же, сколько ты спишь в отключке, ибо спать на нем для кайфа было весьма жестковато. Я обходился и без подушки, вместо которой под голову укладывалась подшивка газет «Советский художник», и без одеяла, потому что, к великому счастью, даже в самую мерзопакостную погоду в хуме было тепло.
Хум по праву назывался моим вторым домом. Да не назывался, а был: здесь всегда я находил приют, покой и тишину. Здесь душа моя была на месте и при деле. Сюда часто заходили мои друзья: кто с бутылочкой, кто с предложением. Здесь всегда было тепло, уютно и весело, и под заветное «по чуть-чуть» велись долгие разговоры и споры о смысле жизни, любви и особенно женщинах, о Боге и капитализме и, само собою, о руководящей роли КПСС. Отсюда же всегда при большой нужде доставала меня моя жена.