Но к водке. «Нормой мастера я перепилил себе ногу!» – рассказывал мне сам Игорь Александрович.
– Как это? – удивлялся я.
– А вот как. Я шел на выполнение нормы, имелась отложенная партия с хорошей позицией. Но в день игры я пилил циркуляркой дрова и попал под пилу и в больницу с надпиленной костью на ноге… И мне засчитали за неявку поражение.
Рассказ этот соответствует действительности. Играл он в силу приличного гроссмейстера, но в те времена в России в гроссмейстеры было не пробиться. Да и в мастера тоже. Как мудро заметил новосибрский маэстро (а потом и гросс) Вайсер: «звание мастера ФИДЕ – оскорбление для советского мастера».
Ратмир Холмов вспоминал в Свердловском дворце шахмат, как имел в довоенные годы первый разряд и варился в Архангельском «котле»… А вот вышел в люди и на тебе – гроссмейстер. Архангельская шахматная школа среди прочего обеспечивалась тем, что другого способа унять тоску не предлагалось. Разве что водка.
Игорь Александрович спивался. Вот финальная сцена его пребывания на посту директора Архангельского шахматного клуба (городского!), рассказанная мне им самолично.
В горком партии стали поступать жалобы от жильцов пятиэтажного дома, в полуподвале которого размещался шахматный клуб. Мол в клубе процветает пьянство. Сначала наветам не верили. Но потом решили-таки проверить сигналы трудящихся и создали авторитетную комиссию из трех человек. При открытиии в клуб были завезены столыв, стулья, зеркала, шахматы, шахматные часы, демонстрационные доски и протчая, протчая, протчая. Что же обнаружила комиссия? Когда они подошли к дверям полуподвала, они обнаружили груду ящиков из под бутылок. Этими ящиками было заставлено и всё внутри клуба. Помещение было длинными комиссия шла по узкому коридору, оставленному пустыми ящиками. Наконец, в самом дальнем конце они обнаружили одну горящую лампочку, под которой на небольшом пустом пространстве на ящиках, изображавших стулья, сидели два совершенно пьяных человека. На ящиках же, изображавших стол, размещалась недопитая бутылка водки, последняя в клубе шахматная доска, а на ней – последние в клубе шахматные фигурки, частично разбросанные по полу, и, рядом, последние в клубе шахматные часы. Всё остальное было надёжно пропито.