Спустя неделю после того ночного визита я всё ещё вздрагивала от каждого шороха в квартире. Чтобы прийти в себя, я с головой ушла в работу. Моя профессия – журналист – стала спасением. Она требовала полной концентрации: брать интервью, писать репортажи, укладываться в сроки. В редакции царила привычная суета, пахло кофе и свежей бумагой, а в эфир уходили новости о выборах мэра и открытии нового моста. Но даже здесь, в шуме телефонов и голосов коллег, я ловила на себе чьи-то пристальные взгляды. Обернусь – никого. А в голове, как заевшая пластинка, звучало его хриплое: «Я ещё вернусь».
Я всегда чувствовала, что отличаюсь от других. В семь лет писала стихи, в девять – засыпала родителей вопросами о смерти и Боге, а в подростковые годы общалась во сне с душами умерших. Тогда это пугало. Теперь, после курсов гипнотерапии, которые я когда-то прошла из чистого любопытства, я понимала: мой мозг просто иначе устроен. Он легко входил в изменённые состояния, а те самые «разговоры с сущностями» были, вероятно, спонтанными погружениями в слои подсознания. Я научилась это контролировать, ставить мысленный барьер. Но тот ночной гость был другим. Он был плотным, чужим, настоящим. И мой внутренний барьер перед ним оказался бумажным.
Позже, в Екатеринбурге, я пыталась стать «нормальной»: два брака, работа, дети. Я строила репортажи из чётких фактов, а свою собственную жизнь – из иллюзий, что можно быть как все. Но ощущение, что я живу не своей жизнью, не отпускало. Всё изменила пандемия.
Режим самоизоляции стал тем самым стоп-краном, который остановил мчавшуюся куда-то электричку моего бытия. Внезапно появившееся время я потратила не на сериалы, а на отчаянный поиск ответов. Я вновь перечитала старые конспекты по гипнотерапии, искала статьи о паранормальном, о пограничных состояниях сознания. Моё внутреннее «чутьё» упрямо твердило: то, что со мной происходит – не болезнь, а нераскрытое дело. И я должна в нём разобраться.