Мы молча кивнули нашему советнику и снова продолжили напряжённо вглядываться в экран. Гелугвий медленно перематывал записи вперёд. 21—50, 22—00, 23—00. Наконец, началось второе июня. 3—45… 5—00… Медленно, как в переполненной, душной каморке текли секунды, переплавляя свою дешёвенькую сущность на чуть более весомые для людей, но всё столь же незаметные для вечности минуты. 8—00… 8—05. Стоп! Снова чёрный экран. Я невольно бросил взгляд на часы на стене комнаты – сегодня пятое июня, 11 утра.
– А вот и вторая дырка, – пробормотал Штольц. – Что там дальше?
Мы не очень удивились, увидев схожую с только что просмотренным днём картину. 9—45. Экран вспыхивает изображением с давно знакомыми очертаниями схем. Но четыре пары глаз одновременно устремляют взгляд в левый верхний угол монитора. Процент. Сейчас важен только он. Схемы подождут.
– Сорок пять процентов! – выпалил первым Гелугвий. – Невероятно!
Да, на экране увесисто красовалась цифра «45» со значком процента. Она жгла глаза и клеймом отпечатывалась в застенках сознания. Разум просто отказывался верить в то, что сообщал ему зрительный орган. Но это было реальностью.
– А схемы… – продолжил взволнованно комментировать Штольц, – схемы опять совершенно не изменились!
– Что-то очень серьёзное произошло там за этот час, – сказал я. – Но не могу понять, почему именно в это время отключались измерители?
– Наверно, нервы не выдержали, – пошутил Штольм.
– Да ещё два дня кряду, – добавил Гелугвий без улыбки.
Штольм встал, и, заложив руки за спину, неспешно проследовал к окну.
– Моя первая версия, – проговорил он оттуда, – это сбой аппаратной части.
– Но система управления измерителями не зафиксировала никаких внештатных ситуаций. Они просто не работали, – парировал Гелугвий.
– Ну да, как будто мы их сами выключили, – пробормотал я негромко.
Штольм лишь неопределённо взглянул на меня и продолжил: