* * *
Хорхе встал, слегка качнув и стол и стул, правая рука его подхватила недопитый бокал с красной сангрией, застоявшийся у Жени-болгарина, при этом левая забыла о наличии в ее усилии шестиугольного стакана с рыжим чаем. Он вобрал всех в свое зрение, в тот же момент Евгенио ювелирно вынул из его левой руки виски и вложил туда бокал с остатками сангрии белой. Проделано это было так скоро, что пьяный Хорхе не заметил ничего, не успев глазами вовремя туда, где только что произошла маленькая афера. Весь его опрятный вид в очевидном хмелю был забавен, руки с сангриями покачивались, яростно-красная и белесо-белая жидкости дрожали в своих сосудах.
Солнце окончательно – второй раз – скрылось в воде. Люди – второй раз – захлопали, стрекот ладошек нарастал отовсюду и оказался заразен, наш стол вторил всем, уютное единение сформировалось мгновенно.
Не хлопал только Хорхе, гневно пытаясь осмыслить происходящее. Наш стол засмеялся, это сдетонировало смех вокруг. Все смеялись своему, но испанец перестал тонко чувствовать и обвел суровым взглядом людей за нашими спинами. Я узнал взгляд, который одинаков у мужчин вне зависимости от национальности, у мужчин, что не растеряли брутальность в наше странноватое время.
Евгенио тоже определился стремительно. Еще секунда – и мы вели утомленного Хорхе в туалет, он не сопротивлялся, видимо цепляясь за рассудок, мерцающий в голове, как лампочка в испорченном патроне.
– Да… Вот и напился. А солнце только-только спряталось, – наморщила нос и надула губы одновременно Ракель на школьном английском.
– Они это исправят, – пожала плечами Светлана, улыбаясь тому, как похожи мужчины, несмотря на иные данные происхождения.
– Его не исправить, – покачала головой Ракель, прекрасная в очередной грусти. – Он очень странный. Я часто рядом с ним, но он так устроен, что меня будто рядом и нет, вернее – могло и не быть. Все эти социальные драмы он проигрывает в одиночестве в своей голове, даже не поделится. Сегодня влюбится, поухаживает, а потом исчезнет, непонятно почему, оставит одну на какое-то время – так уже было. Потом влюбится завтра, но коротко! Будь у него побольше воображения, ему никто вообще не нужен был бы, сидел бы себе где-нибудь в нирване, а вокруг куча народу, точнее, вокруг никого, но в голове – целая вечеринка…
Светлана хохотнула, зачарованно погрузившись в липкую чернь идеально круглых глаз испанки своим миндалем.
– Многие верят, что все и так в голове. Что сидит каждый из нас в своем лесу, на камне под теплым летним дождиком, глаза закрыты, камень большой и теплый. На него даже можно лечь, настолько он большой. И мечтает, – (это был камень в мой огород), – о разных местах, где хорошо бы побывать, о людях, чтобы окружали. И все мерещится. Может, он тебе такой и нужен, поэтому ты его таким и воображаешь…
– Не-е-ет… – протянула Ракель. – Даже думать так не хочу. Это же скучно!
– Разве? – Светлана забавлялась. Она была старше, и ее отношение к Ракель формировалось как к младшей сестре. – А по мне – ничего занятнее нету, это же мир с твоим укладом, даже неприятности заказаны тобой, чтобы как раз скучно не было. И…
– Я пытаюсь посоветоваться, – укоризненно зарычала Ракель рокотом недовольного котенка, – а не отвлекаться на метафизику. Он пережил все это один и даже не поделился! Все проиграл в своей голове, полюбил, разочаровался, отсек, все – в несколько дней. Я даже не нужна ему была рядом, только как элемент психологической игры. – Неожиданное проявление ума испанки освежило Несусвету, и та стала ей нравиться. – И так несколько раз! – Глаза налились обидой, собеседница поежилась, рассудив, что месть за подобное бывает страшна. – А потом зовет меня опять, и я, обещавшая себе забыть навсегда, иду… – Вспыхнув огненно в гневе, Ракель вскочила, пальцы ее вспомнили о сумочке.
– Не уходи! – Светлана ловко поймала ее за свободную ладонь, та была холодной. – Останься! Хочу поговорить. Я могу узнать больше у них. Он расскажет Арсению наверняка, Арсений расскажет мне. Мы разберемся в ситуации. Нужно это сделать, иначе правильного решения не принять. Ты же понимаешь…
Ракель подрожала на смугловатых ногах и села.
Стул приятно скрипнул.
Объявилась троица, гораздо более серьезная и с твердой поступью, нежели когда уходила. Самый деловитым выглядел Хорхе.
– У этой дамы была отличная фигура, – причмокивал он, будучи почти трезвым. – Чуть подкачать ее, чтоб колебания в пространстве не дрожали, а обволакивали. Опять же нужно исходить из того, что ей далеко за сорок. С учетом этого она прекрасна…
– Мы обсуждаем даму, попавшуюся нам на пути, – смущенно пояснил Арсений любопытным взглядам. – Она взросла, при этом подтянута и хорошо одета.
– Даже более чем хорошо одета, – подметил Хорхе явно для слабого пола. – Она – молодец.
– Неразумно говорить об одних женщинах при других женщинах, мужчины, – полоснула их всех одним движением Несусвета, а это, несомненно, уже была она. – Это может спровоцировать их на диалоги о других мужчинах. – Ее стакан с виски незаметно опустел за это время.
Троица онемела.
Потом переглянулась внутри себя. Испанец глубокомысленно изрек, глядя на пустующий седьмой стул за нашим столом:
– Готов поклясться, этого стула здесь не было. Откуда он взялся? Или я забыл про кого-то?
Он перевел поблескивающий взгляд на спутницу Арсения.
– У вас замечательный темперамент, мне кажется, о вас можно обжечь руки.
– Наверняка, – сухо смерила его взглядом девушка.
– Любой суровый темперамент хорошо сочетается с танцполом. – Испанец изобразил па некоего танца, атмосфера разрядилась, и девушки тоже поспешили подняться. – Идем, это место теряет смысл, как только солнце зашло.
И в самом деле – знаменитое кафе уже наполовину опустело.
Появилось настроение длинно прогуляться до машины. Все высказались за прогулку вдоль набережной, уровень музыки по пришествии темноты возрос. Люд прибывал, многоголосая эксцентрика ширилась, овладевая целыми коллективами. Желая выпасть ненадолго из потока, мы уклонились от набережной в один из переулков. Штиль там тоже не был долог. Спустя минут десять из всех неподалеку разместившихся баров раздался протяжный вой, и на улицу высыпал разномастный разновозрастный народ с гримасами восторга на лицах. Рты что-то скандировали и многоголосо вопили. Появились испанские флаги, на улицу вынесли вино и сангрию.
– Испания выиграла чемпионат мира! – расшифровал Хорхе, соизмерив амплитуду радости своего народа. Лицо его вспыхнуло, он ревом мощных связок окатил улицу.
– О боже, какое счастье! – Ракель запрыгала, придерживая платье. – Хорхе! Хорхе, милый, как чудесно, какая радость! – Тонкие мускулы ее ног приятно заволновались.
– … – Испанец выпустил еще один непереводимый вопль из нутра.
Кто-то окликнул его, и в наш полукруг вступили двое – носатый парень в джинсовом кривоногом костюме, с дизайнерской бородкой, и густо веснушчатая девушка в коротком едко-желтом платье, на ее плечах и руках сплетались ячейками зеленые рукава в крупное звено. Оба держали по бутылке вина.
Поддавшись инерции, стекло загуляло из одних рук в другие, лица новых друзей светились теплым ликованием:
– Мигель.
– Лаура.
Все вежливо заулыбались, все были рады друг другу.
– Вы куда? Где сегодня лучшая вечеринка? – по-испански продолжила девушка, покручивая пальцами похожий на рыжеватую кудрявую проволоку локон. – Вы знаете! Вы знаете!
– Мы второй день здесь, – зачарованно добавил парень по-английски, успев посмотреть на каждого. – Никого и ничего еще не знаем.
– Мы тебя перепутали, – вкрапилась его подруга, во все зубы улыбаясь. – С парнем, что познакомились вчера в аэропорту. – Это было сказано лично Хорхе.
– Да, его звали Хорхе, – добавил Мигель. – Веселый такой парень.
– Меня тоже зовут Хорхе, – улыбнулся Хорхе, допивая одно их вино коротким глотком. – Какое совпадение!
– Без машины? – одновременно с ним вставил Евгенио, вернувшись из норы ближайшего бара с бутылкой пива.
– Удивительно! – восхитилась Лаура, мило пытаясь кутаться в сетку рукавов, в смысле погоды абсолютно бесполезную.
Неожиданно закрапал дождь, он был скорый и пронзительный. Народ взвизгнул. Все шустро запрыгали по булыжной улице под ресторанные навесы и в берлоги теперь уже спокойных баров.
– А я слышал, что русские на снегу спят и дождем укрываются, – поддел меня Хорхе, заметив некомфортную дрожь, что встряхнула меня из-за сырости спины.
– Примерно так… – отозвался я. – Мы больше приучены к морозу, чем к сырости.
Дождь в пять минут омыл небо, на котором проступили яркие звезды и набухла полноценная луна. Ласковый шум его угнал мои мысли. На мгновение я переместился к образам прошлого, но затем ласковое прикосновение Светланы вернуло меня на землю.
– Ты где, дорогой? – Кипяток ее шепота глубоко оцарапал мое ухо.
– Мишки – неосознанные образы женской сексуальности, – вещал Хорхе, одновременно проверяя ладонью наличие дождя. – Все маленькие девочки любят мишек, они олицетворяют для них защиту. Ракель всегда обнимает меня во сне, как своего мишку. – Компания развеселилась от этого утверждения, а дождь в это время иссяк. Точно голосистая сороконожка, мы устремились в другой переулок, похожий на прежний, но хуже освещенный, ведущий дальше к необычному месту, которое, по сведениям Хорхе, странным образом не было известно любопытным туристам.
– Это скорее образы псевдосексуальности, – задумчиво сказала Лаура, затаившись в своих веснушках.
– Не скажите, – ввернул и я, запустив отражение своего голоса по переулку. – Многие уже большие девочки не засыпают без любимого медведя. Это не метафора. – Компания многоголосо заухала в подогретом смехе.
Перестук ног вывел компанию в узкий проулок, выложенный привычным булыжником, с будто нежилыми дверями то здесь, то там, что в темноте казались антрацитными.
Храбрящиеся смешки мерцали за спиной уверенно двигающегося вперед Хорхе. Вслед за переулком к стопам бросилась каменная крутая лестница вниз, густо поросшая по бокам зеленой растительностью, и привела она сквозь массивную арку в самый задний из задних двориков, вытянутый и поддерживаемый кронами пробковых дубов с группой непохожих друг на друга колонн, местами образующих крышу. ПросЫпавшись сквозь них, мы услышали приглушенную музыку и, подходя к ней, оказались подле высоченной массивной двери, усиленной металлическими врезками. Слева и права, под стать двери, высились две широкие витрины, подсвеченные изнутри ультрафиолетом. В каждой извивалась филигранным телом девушка с тяжелыми волосами до колен, почти не одетая, но с ансамблем цветных тканых кусочков, что вроде и не прятали ничего, а вместе с тем прикрывали.
Однако самое удивительное таилось в стекле, каждое из них уменьшало происходящее внутри витрины, благодаря чему танцующие фигуры выглядели невозможно миниатюрными. Это восхитило каждого, зрители разделились по сторонам, наслаждаясь уменьшенной пластикой, что в своей миниатюре виделась совершенной.
– Как называется это место? – зачарованно спросила Светлана.
Хорхе сказал что-то на испанском, Лаура попыталась перевести, в итоге получилось что-то вроде «Бар Баров».
Хорхе уверенно распахнул большую дверь, музыка усилилась, все еще не будучи громкой, пока полумрак втягивал молодые тела в свою вкрадчивую ласку.
Внутри оказалось не менее оригинально: барная стойка была сложена из множества неродственных предметов, что импульсом безумного разума укладывались общей беспорядочностью в аккуратный прямоугольник. Если всмотреться, замечались в композиции составными элементами ящики из-под вина и виски, старое радио, кирпичи, разбросанные там и тут, бочка, старинные часы с кукушкой, кукующие боком, древний телевизор, работавший, но показывающий только помехи, свертки, рулоны непонятно чего, фрагменты разрозненной мебели, даже мяч, стопки книг, коробки из-под экзотического чая прошлого века.
За седым барменом с широким смуглым красивым пожившим лицом в узкой квадратной нише располагался телевизор, чуть меньше того, что был элементом барной стойки, тоже показывавший рябь. Телевизоры вместе с тусклым освещением рождали от любого движения множество причудливых теней, выраставших из ниоткуда и уменьшавшихся в никуда.
Слева от барной стойки высился на кривых ногах массивный, антикварной заявки резной шкаф с веснушчатым зеркалом, резные двери которого периодически вздрагивали, многоголосо распахивались и удивляюще выпускали и впускали работников и посетителей.
Места для клиентов предлагались в виде чугунных ванн с выломанной стороной, с обилием подушек, чтобы создать подобие диванов. Столами назывались гигантские катушки из-под электрокабеля. Табуреты были сплошь разношерстные.
– И что же мы выпьем? – возбужденно раздула крылья веснушчатого носа Лаура, шлепаясь на один из табуретов.
– Я угощаю, – властно ответил Хорхе и начал тыкать пальцем. – Тебе – «Калипсо», – указал он пальцем на Светлану, – тебе – «Пожилого журналиста», – это был Арсений. – Тебе – «Поцелуй Барселоны». – Ракель опять ненадолго стала некрасивой. – И – «Негрони», – то был он сам, тяжелый палец воткнулся в собственную грудь. – А еще – капучино! – вскричал он, глядя на Евгенио, но тут же перефразировал: – «Белый русский» – ему. Я шучу! А им… «Барселону» тоже. – Приятная официантка, покачивающаяся на шпильках, зафиксировала сказанное глубокомысленным кивком и удалилась.
Музыка была электронной, но не сухой, со вступлением подогретого вокала. Все весело расселись.
Хорхе пытливо огляделся, пока вновь прибывшие завороженно вглядывались в шкаф.
– Смотри, парень заказал пиво, – в конце концов выдал он, глядя на шумную компанию поодаль. – И его друг. В этом месте, где по коктейльным рюмкам разливают счастье и концентрированное удовольствие, он настолько незамысловат, что заказал пиво! – Испанец не мог поверить тому, что видел. – Что за слепота?
– Может, он любит пиво? – осторожно сказал кто-то из девочек, испугавшись импульсивности и громких слов Хорхе. – Может, он немец?
– Я тоже люблю пиво, все любят пиво. Но ты в коктейль-баре, тут по углам смешивают восторг с истомой. Ты не можешь этого пропустить или ты не туда попал. Или ты не в себе. – Глаза Хорхе пугали широтой.
– У всех свое техно, – подумав, нарушил тишину Мигель. Лицо его покраснело от усилия, он старался улыбкой разрядить обстановку. – В разное время разные идеи кажутся удачными…
В воздухе запахло ароматной сигареткой, которую кто-то втихую закурил.
– Точно, – восхитилась сравнением Несусвета, розовощекая и улыбчивая. – Я тоже не понимаю людей с усами. Кошке усы, чтобы щупать пространство. Зачем люди отпускают усы, не пойму… По мне, они слепнут с усами. – Все засмеялись. – Опять же, кому-то из тысячи наверняка они идут. Другое дело – борода…
Ракель ухватилась за массивный подбородок Хорхе двумя тонкими руками и насильно отвернула его в сторону.
– Смотри лучше на меня! – гневно впрыснула она ему в рассудок. Испанец послушно успокоился, изобразив секундный сон на ее плече.
– Так хочется пить, – пожаловалась Лаура, крутя упрямые прядки. – Когда же принесут коктейли?
Точно услышав ее, строгая блондинка-официантка принесла воду в штофе с листиками бритвой нарезанного огурца внутри, пять высоких стаканов и орешки.
– Коктейли позже, – уверенно ответил Лауре Хорхе. Он опять потеребил верхнюю пуговицу на рубашке и оторвал ее. – Их делают долго, за этим как минимум интересно наблюдать. Долго, ювелирно, со множеством нюансов. А мы к этой красоте еще прикоснемся… сенсорными нервами. – Лицо его размягчилось, как пластилин, пуговица запоздало стукнулась об пол. – Не знаю, есть ли такие? – Он хихикнул. – Завидую каждому из нас. Необычное место… – Хорхе нагнулся, отыскал беглянку и положил в кармашек рубашки. – У всех моих рубашек оторваны верхние пуговицы, моя… э… я замучился их пришивать. Как избавиться от дурацкой привычки?
Каждый уловил сакральность мгновения, все бесшумно, но глубоко вздохнули, томясь сладким ожиданием, невинно переглядываясь и призывая на помощь терпение.
Захрустели орешки, воду выпили в минуту. Огуречный дух пощекотал вкусовые рецепторы неуловимостью, взбивая сладкую пену предвкушения.
– Чудесно, что таких мест много в наше время. Все уже было так или иначе, и умные люди стараются делать из старого новое, – восхитилась Лаура. – Чудесно, что все можно найти с помощью Интернета, что все сейчас как на ладони, захотел узнать – узнал легко. Захотел услышать – услышал. Как раньше люди жили без сотовых, без Интернета? Как они воплощали мечты, проекты? Пребывали в нигде… А сейчас мы в центре мира. Каждый. Своего маленького мира.
– Постучи по клавишам – и все, – одобрительно подытожила Ракель, постучав апельсиновым маникюром по лакированной столешнице необыкновенного стола.
– Как раньше? Библиотеки, каталоги, из уст в уста… – неуверенно предположил Арсений. – Мой дед жил на краю России, в Сибири, среди холодных гор, в собственном доме с удобствами на улице. Многие здесь и не слышали о подобном – это когда нет канализации, а есть яма во дворе. Зато там был волшебный чистый воздух, хотелось дышать полной грудью. У деда имелся прибор, он смотрел на луну. Вокруг него все было просто – дом в несколько комнат, выстроенный собственноручно на своей земле, огород с кустами вишни – мелкой, но удивительно вкусной…
– Дорогой… – попыталась что-то сказать Несусвета, но я свирепо взглянул на нее.
– На своей горе дед садился на лавку в своем огороде возле своего дома, дышал чистым воздухом, направлял в сторону луны замысловатый прибор и разглядывал кратеры. Смотрел долго и воодушевленно, смотрел сам и звал меня посмотреть. Я видел кратеры луны в раннем детстве. Мы видели другую планету. Мы с дедом. А вокруг нас все было таким простым. Удивительные места и без Интернета были всегда. У всех и у каждого. Кроме тех, кто искал их плохо.
– Кто искал их далеко от себя, – согласилась Ракель, переглянувшись со Светланой. – А не сидя на своем теплом камешке в своем безопасном лесу, куря свою сигарету, если тебе нравится курить.
– Как ты умна, – вперил в нее испытующий взгляд Хорхе, вертикальные полосы его рубашки задрожали мелко. – Прекрасная мысль! – Глаза испанца полыхнули, на секунду отразив телевизоры напротив. Строго, но коротко одетая девушка, более похожая на хостес, чем на официантку, появилась рядом с плоским подносом, полным радуг, сокрытых в разнообразных посудинах. Все отвлеклись друг от друга, замерев глазами на ее строгом черном маникюре, на одной руке он отражал всю компанию вместе со столом и коктейлями, что бесшумно спланировали на стол. На другой же руке не отражал ничего и был емко-глубоким.
Мне достался «Пожилой журналист» – крепкий, терпкий мужской коктейль с темным ромом в основе, свеженалитый, недавно и сильно смешанный, при огромном кубике льда, который часто, гулко и крупно кололся за барной стойкой, невольно привлекая к себе внимание.
Ракель боязливо схватилась за «Поцелуй Барселоны», где апельсиновый ликер надежно мешался с ромом и крупным куском льда, а нанесенная шоколадная пыль по высокому краю коктейльной рюмки, с шоколадной ликерной конфетой у основания венчала смесь. Этот коктейль начинался дорожкой шоколада, проложенной языком, потом делался глоток на шоколадное послевкусие, затем надо было чуть повертеть емкость в руке, чтобы проложить новую дорогу.
– Перфекто, – с придыханием отозвалась Ракель, сделав положенное дважды, глаза ее воспламенились удивлением. – Какая прелесть!
– Изумительно! – возбужденно вторила ей Светлана, притронувшаяся к «Калипсо», где на ромовую подушку положили ликер куантро, отжали и запустили лепестки мяты. Кисло-зеленый глоток перехватил разгоряченное дыхание, пощекотал невидимыми клубами обоняние и распахнул и без того широко открытые глаза еще шире.
Лаура и Мигель зачарованно облизывали коктейльные рюмки – каждый свою, томно вздыхали, ударялись губами эпизодически и не верили в происходящее, вид имея шальной и взбудораженный. Пальцы их накрепко сплелись под столом, дыхание стало шумным.
– «Негрони», – почти равнодушно сказал Хорхе, приняв в руки багряную субстанцию в классической посудине «Том Коллинз» и тут же глубоко сняв с нее пробу. – Лаконичный, мужской, но вся соль в послевкусии. Как правило, эта вода не сразу приходится по вкусу. Однако второй-третий прием приучает тебя глоток за глотком изучать остаточные явления, пытаться удержать ощущение и… попробовать опять. – Он жадно попробовал почти до дна.
– Замечательная штука! – Это был Евгенио, он чаще прислушивался, несомненно понимая каждого. Взгляд его изучал строгий образ хостес, что была уже подле бара, а губы обхватили край стеклянной лампадки, откуда болгарин тянул жидкость цвета кофе с молоком.
– Ты о чем? – млея от очередного глотка «Журналиста», спросил я. Коктейль был настроен так, что совесть любого из самых конченых воинов пера обязана была просыпаться или засыпать.
– Жизнь! – утвердил болгарин, сверкая в полумраке крапчатыми голубыми глазами.
– Без белья сходи куда-нибудь, – посоветовала Ракель Светлане. Сказано это было вполголоса, но втиснулось в случайно образовавшуюся паузу. Уши каждого напряглись, а рты замерли посреди беседы. – Когда идешь без белья, глаза горят иначе… – Хорхе, казалось, позабыл все слова, и в горле его пересохло, он вобрал в свое внимание собственную спутницу другими глазами. Та неукротимо разминулась с ним взорами и, поняв, что услышали все, вспыхнула, а потом рассмеялась, выпуская на волю самый свой удивительный контраст.
Светлана осеклась, но кровь, неутомимо бившаяся в проводах вен, раскачала ее, точно кораблик в шторм.
– Был эпизод в моей жизни… – Она лукаво стрельнула в мою сторону взглядом, но тут же потерялась для невербального общения.
Все это навело на мысли о сговоре двух участниц ради совместно заваренной мести.
– Поговорим о том, о чем не говорят, – загадочно спряталась лицом в свои волосы Лаура.
– Так можно дойти туда, куда не ходят, – сосредоточенно изрек Мигель, скребя бороду.
Коктейльные рюмки опустели, лишившись и жидкости, и конфеты, и шоколадной пыли, только остатки льда догорали в стекле.
«…одиночество льда…»
– Ага, и целовать туда, куда обычно не целуют, – прыснул Хорхе в остатки своего «Негрони», слегка его разбрызгав.
– Глупо! – фыркнула Ракель, демонстративно смерив Хорхе взглядом, а затем отерла плечо, хотя на него не попало ни капли.
– Да, – согласился Хорхе миролюбиво, помогая ей отирать чистое плечо. – Чаще всего смешна именно глупость. – И замешал в свою мимику нечто дурашливое, игнорируя провокации.
– Я тоже заметила, – бросилась срезать угол Несусвета. – «Глупо» и «смешно» часто идут рука об руку.
– Еще со времен Чарли Чаплина, – высказался и я, ранее думавший о том же.
– Я в туалет, – поставил точку Хорхе и попытался поймать ладошку Ракель, но она увернулась, сделав это так, точно он сам промахнулся. Проводить в шкаф дрожащий силуэт испанца молча собрался его болгарский друг.
Потом все так же попарно сходили в шкаф, где, если поискать, были отдельные кабинки, и крохотные раковины смуглого металла, и фаянсовые табуреты, облитые цветной краской, и куски ароматного мыла, и ворсистые полотенца, и мелкие полочки отчетливой прозрачности.
Когда я вернулся, опять приморозив высокую алкогольную волну, что медленно, но верно начала расти над головой еще в офисе общительного испанца, готовясь когда-нибудь рухнуть на крепкие плечи, то услышал:
– Я точечный приобретатель, – разболтался посвежевший Хорхе, захватив эфир. – Прихожу, чтобы купить что-то определенное, знаю, за чем прихожу, и всегда вижу почти сразу, за чем пришел. Мой шопинг – пятнадцать минут.
Разговорились все.
Каждому хотелось поведать свое. Беседа пылала так, что Лаура уронила сетчатые плечи на пол и не заметила этого. Веснушки задорно прыгали по крылышкам ее носа, а Мигель истрепал свою бородку, жарко рассказывая о жизни в Барселоне. Несусвета забавлялась с подолом платья, перебрасывая его слева направо, тыкая почти каждого едва заточенными шпильками, а я больше кивал всем, допивая третий коктейль, с которыми непозволительно было повториться, так как каждый из них уникален. Хорхе поддерживал любую тему, иногда, не в силах собрать фразы воедино, он перебивал, но никто не обижался. Волосы его сбились вперед, показав наметившуюся лысину, запонки опять исчезли. Ракель намеренно не замечала его. Женя подхватывал то, что понимал из бесед, языки смешивались, недосказанность была не про сегодняшний вечер. Цвета поплыли, тоже смешиваясь, сторонняя компания, пившая пиво, случайно попробовав коктейли, эволюционировала на глазах. Мы перестали коситься на них, и добро заполнило славный «Бар Баров» до краев.
– Я полюбил «Негрони» не сразу, раза с третьего, – клокотал Хорхе в мое уже раненное им ухо. – Он так понравился, что захотелось узнать состав, научиться его делать. Потом я разочаровался. Когда знаешь, из чего состоит волшебный вкус или послевкусие его, магия пропадает. Сам знаешь… – Он орал мне в ухо, опахивая его пламенем в десятки градусов. – Нет изюминки… Все становится просто, понятно. И банально. Так везде и во всем. Даже с женщинами… Неправильно погружаться во все слишком глубоко, тогда становится неинтересно, мы осознаем, что все сложное – просто. Смешай простое с простым, и появится сложное… Вот! – Он тряхнул головой, собираясь с мыслями, и опять неуверенной походкой уклонился в шкаф, притянув за собой Евгенио. Напоследок испанец сказал: – Хороший пример этого – набор музыкальных нот!
– …ужасно! – громче, чем обычно или нужно, вещала Лаура. – Нарезанный микс адовой попсы растерзал мои уши. И это «Pacha», заведение, о котором я так много слышала? Которое принадлежит Питу Тонгу. И куда – послушайте! – смотрит этот Пит Тонг? Это же провал провалов! – Странным образом территория карих глаз ее разрасталась, занимая все больше места на продолговатом лице.
– Милая, – обнимал Мигель ее за плечи. – Ты была в плохом настроении. Оно все и определило. Еда в тот день тоже была невкусной, вода грязной, а люди – глупыми…
– Люди делятся на тех, кто вначале перчит и солит еду, а затем пробует, другие – сперва пробуют, а потом солят и перчат, – лепетал на русском женский голос, забывшись, а далее пытался перевести. – Так говорил мой преподаватель философии в институте… Кто из вас кто?
– Я сперва пробую, – отозвался я, сосредоточив чувства в коктейльной рюмке, откуда лилось в меня ледяное снаружи и горячее внутри волшебство.
– Я сперва перчу-солю, – оформили секундное мое пробуждение несколько голосов на испанском.
– Я только перчу, – сказал Евгенио, победоносно оглядевшись. – Но сперва пробую.
– Солю или перчу – это как да и нет. У кого-то только да, у кого-то только нет, а кто-то весь набор – и да и нет. А главное тут, конечно, – пробую. Но – до или после? То есть поняв настоящий вкус или сразу его изменив… Тот же преподаватель говорил, что норма – самая обобщенная форма патологии, – вещал мятный голос. – А здесь – что норма?
– Главное в искусстве делать коктейли – тщательно замаскировать алкоголь. Чтобы ты пил симфонию, а градусную нотку не чувствовал. Чтобы ты пьянел, а от чего – не понимал. Прекрасная женщина рядом в такой момент… – это говорил вернувшийся Хорхе. Сквозь вялое сопротивление он грубо прижал к себе Ракель и обращался только к ней с вполне смежной темой. – Не этот ли миг назовется совершенным? А не похоже ли это на женщин самих? Пьешь радугу, а градусную нотку до определенного момента не чувствуешь. Потом – на! И влюблен!
– Моя очередь снести тебе голову, – выкручиваясь из объятий, предупредила Ракель. Лицо ее было злым, отчего казалось поразительно красивым. Это в который раз заставило меня выглянуть из коктейльной рюмки. – Знаешь, как мы видим жизнь на самом деле? Так, как мы сами рисуем ее в голове, притом чужой. Когда мы вместе являемся объектами одной эмоциональной вселенной, я смотрю на все, что нас окружает, из твоих глаз. Так же как ты видишь все из моих. И чувствуешь… Вкус твоего коктейля сейчас такой прекрасный потому, что мой привкус почти пресный. Знаешь почему?
– Подожди… – попытался собраться с мыслями Хорхе. – Что за ерунда?! Тогда бы я сейчас на языке чувствовал твой напиток, а ты мой… Разве нет?
– Необязательно, – с вызовом выпалила Ракель ему в лицо. – Это лишь при верхних уровнях биполярной связи. На низших каждый слышит свое, но органами чувств другого, если есть, конечно, связь.
– А если нет? – вникал испанец, погрузившись в неповоротливую задумчивость.
– Тогда каждый слышит свое, – заключила Ракель и жутковато улыбнулась. – Тогда неудивительно, что мне пресно. Что-то изменилось во мне… к тебе… совсем недавно… – Она отвернулась к Несусвете, продемонстрировав Хорхе две чудесные живые лопатки, шагнувшие друг к другу, отчего испанцу показалось, будто закрылась неведомая двустворчатая дверь, больно прищемив ту самую биполярную связь.
– Valkiria! – охнул испанец.
– Как-то все сложно! – хмурясь, объявил Мигель. – Мне кажется все проще, мы сами все усложняем. От скуки, быть может… – Он оглядел каждого, ища поддержки.
– И кроме того, вы меня не спутали! – воскликнул вдруг Хорхе, пытаясь отвлечься от психоделической очереди Ракель. – Тот самый Хорхе из аэропорта и есть я.
– Я говорила… – выдохнула Лаура.
– Только без кепки и тренировочного костюма. – Испанец подмигнул каждому разным глазом. – И без солнцезащитных очков.
– А не засиделись ли мы? – поигрывая плечами, вопросила Несусвета, сумев уложить вопрос поверх всех бесед.
В тот момент пространство изменилось, плавно перейдя из категории времени, постоянно обращающегося в прошлое, в категорию, когда единица времени возникает, но не сразу окрашивается в черно-белые тона, а тянется еще недолго, без разрыва переходя в следующую единицу. Отчего тебе перестает мерещиться отрывчатость происходящего, все начинает казаться единовременным и долгим, происходящим в постоянном сейчас. При этом все твое измерение пропитывает осмысленность. Какими бы пустыми делами ты ни занимался в тот момент, в такие мгновения все имеет смысл и замысловато по своей сути. О подобных секундах ты никогда не жалеешь.
Мысль Несусветы втискивается в разум каждого, перекраивая настроение, подкидывая вверх корзины с ворохом желаний, настроений и несказанных фраз.
Последние глотки коктейлей летят навстречу засушливым горлам. Одномоментно раздается сухой щелчок в воздухе, который слышит только Арсений, – то сменившаяся в рамках одного формата музыка приносит новую волну энергичных ощущений. Всем и каждому становится скучно.
Евгенио вскакивает, приглашая всех следовать его примеру. Кто-то начинает двигаться к выходу, но болгарин машет ему руками.
– В шкаф, друзья! Нам только в шкаф! – он поддерживает под руку хмельного Хорхе, прилагающего немало усилий, чтобы стоять прямо.
Веселой толпой мы вламываемся в шкафный полумрак, в чуть подсвеченном коридоре за ним едва разминувшись с официантом. Вдоль старых зеленых обоев с неявным узором шумно идем мимо двух узких дверей в туалет, мимо распашных створок в кухню, пока не упираемся в еще один шкаф. Он оклеен теми же обоями, что и стены, а потому разглядеть его можно, только подойдя вплотную. Евгенио уверенно распахивает две узкие, но толстые дверцы и шагает дальше, заведя нас сквозь старый шкаф в еще один коридор – уже просто кирпичный, с бетонным полом, по изгибу которого мы, наступая друг другу на ноги, проталкиваемся до щитовой, на металлической крышке которой висят соответствующие предупреждения вплоть до черепа с костями.
Болгарин, не сбавляя темпа, уверенными быстрыми манипуляциями расслабляет дверь щитовой так, что мы дружно оказываемся на каменной лестнице с узкими ступенями, что, сдавленная высоченными стенами, ведет нас вверх до самого их потолка. Там становится уже совсем темно, зато явственно различаются увесистые басы, проникающие в наши уши откуда-то из застенка. Евгенио колдует с препятствием в конце ступеней, щелкают дверные замки, и ультрафиолет лукаво заглядывает в наши лица.
Для танцующих наше явление почти незаметно. Мы оказываемся на струганом, лакированном в темное упругом полу, что вибрирует, подбрасывая чуть вверх массы нарядного люда. Танцпол охвачен длинной светящейся стойкой бара. Оттуда передаются в толпу залпы жидких алкогольных снадобий, усиливающих человеческие радости, будоражащие микст химических элементов в умах, облегчающих погружение в экстаз, расслабляющих тела, отчего они начинают виться во всевозможных петлях, впадая в древнюю ритуальность неистового танца.
Род земной здесь делится на широкие улыбки, томные взгляды, почти профессиональные па и яркие куски тканей. Чуть влажная кожа глянцево блестит, загар контрастирует на фоне молочных плеч, яркие ногти педикюра мелькают юркими колибри среди неживой кожи, в которую обуты прочие ноги.
Зал во всем своем человеческом и предметном разнообразии мерцает вязко, с промежутками. Цветные зайчики носятся по толпе, прыгая по плечам, спинам и лицам циркулирующей массы. Электрическая розга из-под пальцев бесноватого диджея, взвиваясь над толпой, расщепляется на множество хвостов, которые плодят еще большее множество, протягивает безумную толпу по всему податливому телу, передавая электричество в каждую мышцу, заставляя ее выгнуться, толкнуть остальные – и вот посыпались неудержимым потоком развеселые коленца, и остановиться невозможно, и устоять нет сил.
Женщины подчеркнуто красивы, алкоголь, тьма и неон дорисовывают лица, проявляя черты чьих-то неповторимых образов. Танцуют все пламенно и искрометно, моноаминовое варево, кажется, выплеснулось из многочисленных разумов и заразило каждого, грустных лиц или нетанцующих тел нет. Широкий зал простирается далеко, дальних стен не видно, справа – простирающийся далеко бар, за которым суетятся люди, вооруженные шейкерами. Слева – стеклянная стена с геометрическими вырезами для прохода на просторный балкон, заставленный пестрыми диванами, где так же плотно от человеческих тел и так же задорно люди творят свой неповторимый стиль. Там же очаровательно свежо от дыхания Средиземного моря, с нотками ароматных кальянных курений. Если вглядеться в темноту с высоких перил, внизу, дальше густой растительности, местами можно разобрать ночную жизнь, неспешную рябь и ласковый шепот волн.
Музыка, точно плоский камешек, ухает вниз и прыгает по водной глади, по отражающимся в воде звездам, в сторону мерцающих на другом берегу огоньков.
– Как называется это место? – докрикивается до меня Несусвета, подпрыгивая от возбуждения.
– «Hound club», – отвечает Евгенио, после того как я безуспешно пытаюсь доораться до уже пляшущего Хорхе. – Но каждый год по-разному…
В переходах, как выясняется, мы потеряли Мигеля и Лауру. Отыскать двери, в которые мы вошли, непросто, особенно когда ты уже возле бара, а рядом трясут без устали твой замысловатый коктейль в шесть ингредиентов. Иногда в толпе поодаль мелькает старинный резной шкаф, подпирающий стену плоского серебристого кирпича. Он нем и высок, и визуально важен настолько, что нетрудно понять: это не просто шкаф. Все пляшут, мы невольно заражаемся динамикой – тело начинает переступать с ноги на ногу, руки взлетают, вплетаясь в пылкое действо, бедра захватывает колебательный импульс. Хорхе к тому времени справляется с кренящимся телом и, опытно направив его в музыку, через уши и фрикции вдруг обретает устойчивость. Краснополосая его рубашка факелом вспыхивает в толпе, он одновременно удерживает и коктейль, и Ракель, будто это символы власти. Спутница его тоже мечет себя в хаотичную спираль, полную переплетений рук, движений ног, игр пальцев на невидимом и ускользающем рояле, короткое платье выглядит на ней нарисованным. Я замечаю на испанце другие запонки: отчетливо мужская и женская фигуры сплелись, в единении участвует нота, причем фигуры – серебряные, а нота – черная.
Ищу глазами Несусвету и вижу ее рядом, в полном неистовстве, когда волосы начинают жить отдельной жизнью, черными волнистыми прядями разбегаясь во все стороны и незаметно прикасаясь ко всем деталям окружения. Белое с фиолетовым платье оживает в неоновом свете и начинает оптические игры с каждым задержавшимся взглядом, а таких немало. Некоторые из них она опытно ловит, подпитывая прорезиненное женское эго, в тот момент зрачки ее расширяются, обдавая любопытного мощной волной притяжения, которую неумолимо гашу я, неулыбчиво переминающийся с ноги на ногу рядом. Пять пар наших глаз, включая цвет небесной синевы Евгенио, рисуют отрывчатую дружескую геометрию переглядов, настроение пульсирует, оно словно приобретает форму, распахнув грудь и перехватив дыхание.
В тот момент происходит смена диджея, вслед бесноватому кудрявому испанцу является бледный немец с крашеной головой и серыми кусками ледяных глаз. Он начинает с неконтрастно вяловатой музыки, от которой в зале рождается массовый вздох. Ритуальность, общность движения и восторга пропадают.
– Что за дела? – вскрикивает Несусвета, растеряв гипноволны, от которых вокруг нашей танцевальной воронки закрутились несколько разнонаправленных, как в часовом механизме, групповых шестеренок побольше.
– Играет для себя, – фыркает Ракель, остановившись, отчего с дымом и скрипом наше маленькое сообщество замирает, пользуясь паузой, прикладывается к коктейлям, а далее позволяет оттеснить себя в сторону балкона теми, кого не смущает вдруг подчеркнутый вокал, пронзительно народившийся среди битов и басов.
На балконе я неожиданно замечаю собравшуюся над всем этим открытым пространством высокую волну, странно замершую на высших точках, мерцающую и растущую с каждым новым глотком из коктейльной рюмки. Новость увлекает меня, я вглядываюсь, обнаруживая на волне отражение звездного неба, проглядывающего сквозь ее прозрачную сущность. Пытаюсь обратить внимание Несусветы, но она не видит волны. Взгляд ее не теряет своей вопросительности, хотя она честно следит за моим указательным пальцем.
Потом мы начинаем обсуждать иностранцев, разные пары, милые в непохожести или, напротив, дополняющие друг друга.
Хорхе с Ракель исчезают, вместо них прорисовываются в массе Мигель и Лаура, но они с трудом узнают нас – их психики необъезженными лошадьми несутся далеко впереди неуспевающих за прытью тел.
Музыка начинает налаживаться, вокал уходит в фон. Отчетливо и емко проступают электронные пассажи, от которых тела сами по себе принимаются создавать незримые полотна веселья и эротики.
– Это уже ближе к тому, что я люблю. Хаус посуше… – признается Несусвета пересохшим ртом. Она отчетливо красива, но уже другой, безумной демонической красотой, в которой с трудом различается прежняя Светлана. – А этим па научил меня папа, – шутит она вслед понятной только нам шуткой. Наши новые друзья едва ли вслушиваются в друг друга, не говоря уже о нас.
Мы смеемся.
Запах мятного яблока щекочет ноздри, где-то запыхал сладковатым дымом стройный кальян.
В пределах широко распахнутых глаз освобождается пестрый, как одежда итальянцев, только что оттуда снявшихся, диван, в который мы с Несусветой тут же ввинчиваемся. Наши испанцы остаются плясать в самой горячей точке балконного пространства, где кипучей частицей общей энергии в осколки разбивается в диком плясе неутомимый Евгенио, соединяя народные мотивы с европейским кичем.
– Что с ним? – риторически вопрошаю я, улыбаясь и барабаня пальцами по толстому стеклу, вживленному в кованый скелет стола.
– Сейчас уже ничего, – лукаво отвечает хмельная спутница. – Но он накопил в своей крови достаточно, чтобы теперь просто видеть и не участвовать. Или участвовать – по желанию.
Мы ненадолго замираем без движения в шквальном вареве человеческих тел, напротив нас освобождается диван от тяжелых ягодиц латиноамериканских студенток. Мгновение – и там оказываются приободрившийся Хорхе и вечно сердитая на него Ракель. Руки обоих заняты тяжелыми коктейльными снарядами, заговорщически они передают два лишних в наш адрес, после чего мы дружно и разом приканчиваем натужно вопящую жажду.
– Как вы? – спрашивает Хорхе, подмигивая каждому из нас соответствующим глазом.
Музыка набирает новую высоту ярости и ошпаривающих звуков.
– Шикарно! – кричит Несусвета, обжигая мое неосторожно порхающее рядом ухо. – Просто блеск!
– Давайте танцевать! – вторит ей в той же тональности Ракель и поднимается.
Мы с Хорхе переглядываемся, но остаемся, желая недолго сохранить иную скорость, нежели общий ритм. Таращимся по сторонам, потягивая коктейли, многозначительно переглядываемся, сфокусировавшись на объекте, который восхищает нас синхронно. Немое общение продолжается несколько минут, сказано очень много, хотя со стороны кажется, что мы сосредоточенно молчим и лишь водим глазами туда-сюда.
Я делюсь с Хорхе старыми размышлениями, предлагая отвлечься от чужих частей тела.
– Это все ментальные вирусы. Один зевнул – и все зевнули, один начал орать – все заорали. И здесь массовый вирус, вирус толпы. Их родственник – вирус агрессии, самый липкий и отвратительный. Когда в толпе растворяются личности всех… – я распахнул руки, насколько возможно, – воспаряет одна языческая болезненная личность толпы. Вирус танца – самый прекрасный из этой категории – начал плясать один, скоро все закружились в неистовстве… – Мысль в этот момент теряет свою дорогу, наталкивается на другую, вызывает переполох и клубы дыма.
Я замолкаю с открытым ртом.
– Добрая ярость, – кивает мне понимающе Хорхе, едва ли услышавший даже половину. – Я тоже думал об этом не раз.
Мы допиваем коктейли, ставим пустое стекло на стол и, не сговариваясь, поднимаемся на ноги. Я чувствую в контрасте с недавним покоем, что движения ног неверны и тело заносит, подобную размашистость замечаю и за Хорхе.
Ищу знакомые цвета тканей, в которых опознаю Несусвету, Евгенио, Ракель и Мигеля с Лаурой, настойчиво продолжаю продираться к ним сквозь сгустившуюся толпу, течением которой их давно отнесло прилично в сторону.
Слышу шум откуда-то сверху, запрокидываю голову и понимаю, что подросшая, мощная и массивная волна сорвалась с неведомых цепей, на которых, поскрипывая, раньше висела, и всем своим яростным просторным туловищем несется, чтобы упасть мне на голову. Не успеваю вскрикнуть, как она обрушивается стотонной глыбой, сбивая меня с ног, подхватывает сильными руками вод и швыряет сквозь толпу, между платьев и голых ног, где под мелькание колибри-педикюров я, промокший до нитки, останавливаюсь в полете и течении только тогда, когда с размаху врезаюсь в подсвеченную змею продолговатого бара.
– Один «Негрони», – хриплю я, пытаясь встать. У меня получается.
С важным влажным видом переминаюсь с ноги на ногу, уложив локти на сырую поверхность барной стойки, терпеливо жду. Вдруг замечаю, что реальность меркнет.
Музыка звучит, но уже в темноте, спустя минуту я с усилием распахиваю глаза.
Музыка исчезает.
Вижу свой номер, себя, размазанного по кровати, и Светлану, приютившуюся на самом углу ее, спиной ко мне, зато с одеялом.
Время опять становится утекающим сквозь пальцы.
Она мирно спала, а я, по всей видимости, только проснулся. Вселенская жажда схватила меня за горло и протащила до холодильника, где крохотная бутылка ледяного пива ознаменовала самое что ни на есть счастье. Я бесшумно влил ее в раненый организм, отставил пустое зеленое стекло и, обернувшись, встретился с настороженным взглядом спутницы.
– Что вчера было? – спросил я виновато. – Во сколько мы вернулись? – Головная боль с великой протяженностью крыльев проснулась в затылке.
– Ага… память пропала? – хрипловато спросила она, потягиваясь, морщась и стараясь не встречаться взглядом с окном, полным дневного солнца.
Мне подумалось, что мы оба явились, едва дыша, – задернуть шторы не было сил ни у кого.
– Память пропала. Бог с ней, главное – правильно делать все без нее, а так зачем она? – заумничал я, настраиваясь попранной личностью на уверенный лад.
– А все ли правильно делал? – выбили из-под меня пол.
– Хм… Надеюсь.
– В какой-то момент проснулся Аркадий, стал независим и нацелен внутрь себя. Продолжать? – Хрипотца исчезла, Светлана нагая выскользнула из-под одеяла и, прячась частично в густые волосы, схватилась за бутылку воды.
– Продолжай! – В трусах я почувствовал себя еще более голым, чем она.
Когда просыпался Аркадий, Арсений обычно терял контроль, уходя в тень, которую отбрасывал этот неуправляемый исполин, полный громких речей, долгих плясок и необъяснимых наутро затей.
– Иногда не узнавал меня. Общался с незнакомыми женщинами. Иностранками, одна страшнее другой, но тебя это не смущало. Ты видел что-то свое там и вообще – вокруг… Еще? – Вода неудержимо, но бесшумно провалилась внутрь ее.
– Давай! – Я посмотрел пристально ей в глаза, пытаясь понять, не игра ли это.
– Пытался показать мне какую-то несуществующую волну, – продолжила она, широко улыбаясь. – Говорил, что она связана с количеством алкоголя в тебе и что чем-то пока заморожена, но скоро действие заморозки пройдет, и она обрушится на тебя, сокрушив с ног. И пил коктейли – много и часто. – Она прошлепала мимо мелкими шагами, пытаясь собраться с мыслями и обнаружить вчерашний предметный мир.
– Волна… – Я отвел глаза и почувствовал, как кровь прилила к ушам.
– В следующий раз могу и обидеться, имей в виду! – В итоге Светлана спряталась за шкафной дверцей, шумно выбирая что-то в предметный мир сегодня, так как обрывки вчерашнего не поддавались идентификации.
– Прости… – Я не нашел ничего лучше, как ввернуть слово-код. – Опять же – некрасивость субъектов моего внешнего общения вчера дает понять исключительную жажду общения. И только…
– Потом в какой-то момент тебя действительно точно смыло, взгляд помутился, танцевать стал, как глухой. Я почти без сопротивления увезла тебя, – уже агрессивно орудуя расческой, лукаво выглянула моя спутница.
– А Хорхе? – Я поспешил ретироваться в ванную, чтобы привести себя в порядок и обдумать перспективу возможных последствий, будущих намеков, вопросов и ответов.
– Их с Ракель смыло еще раньше. Евгенио за нами приглядывал и потом отвез в отель.
– Какие были на Хорхе последние запонки? – спросил я уже в дверную щель ванной.
– Спиральки, – подумав чуть, отозвалась Светлана, изобразив бессмысленный взгляд и покрутив по кругу указательным пальцем.
Я прикрыл белую дверь, щелкнул замком, придирчиво оглядел припухшее лицо, взял станок для бритья, но потом отложил, поморщился от ударов тока в затылочной части головы и полез под живительные струи воды.
Я пытался вспомнить события прошлой ночи с того момента, как волна сорвалась и размазала меня о действительность. Но кроме мельтешения пустых картин, перемешанных с утренним сном, где отражались кусками «Hound club» и смутные фигуры без определенных лиц, припомнить ничего не смог.
Минут через пятнадцать с чистой головой и смытым чувством вины мне уже гораздо бодрее шлепалось по плитке номера. Зазвонил телефон, дрожащая рука подняла трубку и боязливое ухо услышало нарочито бодрый голос Хорхе:
– Это Хорхе… – Он простуженно шмыгал носом. – Как здоровье?
– Прислушиваюсь к себе, – ответил я, отметив обеденное время на часах в номере.
– Вы готовы? Давно проснулись? – Из мира вокруг испанца доносились многочисленные голоса.
– Светлана в ванной, я только собрался… – На задворках сознания проступил голод.
– Прекрасно! – констатировал Хорхе. – Я в лобби. Приходи в бар, пусть она соберется спокойно.
Идея была настолько прекрасной, что ровно через минуту я был внизу, нашел испанца греющимся на солнышке за круглым белым столиком на тротуаре. Он облачился в вытертые добела джинсы и белую рубашку, рукава были закатаны, а верхняя пуговица еще имела пристанище. Мы поздоровались за руку. Я грузно сел на стул рядом.
– Как вы продолжили? – спросил Хорхе.
Я пожал плечами и произнес:
– Отлично.
– Консуэлла ночью впала в редкую даже для нее бесноватость, – грустно доложил он. – Ее безумие заразно, особенно если ты не спал и явился под покровом ночи и пьянства. Тогда все, о чем она кричит, ты тоже начинаешь видеть. Сегодня я не с вами, одним словом… Хотя порой мне кажется, что это женский театр в отместку за мои загулы. Опять же – он чертовски реалистичен! – Испанец вздохнул, внутренний мир его был явно не под стать внешнему сейчас. – Пришлось обшить комнату Андреа специальным материалом, чтобы он мог спокойно спать. Хорошо, что это нечасто. Своего рода проверка на настоящую любовь…
– А любовь – настоящая? – остро ткнул я его в висок, видный моему взгляду.
– На этот вопрос я ответил давно и неоднократно, – уверенно отозвался Хорхе, – себе и не только себе.
– Почему же тогда Ракель? – прищурился я, покачиваясь на кованом скелете винтажного стула.
– Такой я. Все – разные. Мне просто скучно, наверное. Через других женщин я понимаю, что люблю только Консуэллу. Но убедиться иным способом не могу. Я несчастлив, ведя банальную семейную жизнь. – Ответов было много зараз. Похоже, Хорхе не раз пытался объяснить себе заявленный нюанс и не всегда делал это одинаково.
Я промолчал.
– Пока я усмирял мою любовь, разволновался и до утра почти не мог уснуть, – с болезненным взглядом поведал Хорхе. – А когда уснул, мне приснился страшный сон. Даже не страшный, скорее неприятный. Я видел людей, накрытых стаканом. Они не выглядели счастливыми. И не могли оттуда выбраться – никак.
– А я – людей, запертых в кристаллах, – изумленно вытаращился я на испанца. – Этой же ночью. Во сне я пытался положить в кофе сахар, потом увидел, что в каждом его кристалле заперта тьма народная. И происходило все в чудесном и демоническом одновременно «Hound club».
– То же самое со стаканом. Я не сразу понял, что это огромный стакан, а в нем куча народу. – Хорхе приспустил очки, мы подержались глазами. – Я пытался разглядеть их лица – и не мог. Страшнее всего найти себя там, за стеклом, разглядеть свое лицо. – Он сглотнул. – Не помню – нашел я его там или нет… А если бы нашел? Как бы я помог себе выбраться? Стакан большой, очень большой…
– Или в сахаре… – задумавшись о своем, отозвался я. – Тоже не помню. Но выбираться надо здесь, иногда это проще. Хотя во сне возможно все, надо только во сне же поверить в это и сделать. Это сложнее всего.
– Две сангрии, – подал знак испанец мелькнувшему рядом официанту. – Лучше кувшин. Красную, конечно. И меню, пожалуйста. Мне кажется, если реально там, реально тут, и наоборот… Сообщающиеся сосуды сознания и подсознания.
– Да, непросто понять, что тебе нужно, – попытался я поддержать Хорхе, сменив тему и уже начав скучать по его обычной зубастой улыбке.
– Понять, что тебе нужно, можно, лишь продравшись сквозь ворох того, что не нужно, – изрек испанец, спрятавшись в очки. – Часто на это уходят годы, здоровье и целые люди. – Словно прочтя мои мысли, испанец улыбнулся мне, но вкупе с последними словами улыбка больше напоминала зловещую гримасу. Затылок опять пискнул, предвещая недоброе.
Припомнились сегодняшние густые волосы Светланы, дверца шкафа, ванная комната, очки Хорхе, одежда в принципе, рассказ Чехова «Человек в футляре», и я подумал, что люди бесконечно куда-то или во что-то прячутся.
– Консуэлла красивее Ракель, на мой взгляд. Прости, если не мое дело, – осекся я, потягиваясь на стуле, облитом солнцем.
– Красота красоте рознь. Иногда не сразу заметишь, какая красота была рядом. Она вообще странная – красота, может быть, где угодно, – расплывчато отозвался испанец. – И в ком угодно. Я много знал и видел странной красоты. Незаметной вначале и вездесущей в конце. И наоборот.
Подле нас материализовался призрачный официант средних лет, он был так бледен и подошел так незаметно, что, обнаружив его, мы одновременно вздрогнули и не смогли ответить на вопрос – давно ли он тут стоит. Черный фартук его был повязан наоборот, утомленные глаза слезились, подрагивающие руки выгрузили на стол картонные карты меню. Он открыл рот, видимо здороваясь, слов мы не услышали.
– Так лучше, когда кому-то хуже, чем тебе, – проводил официанта длинным взглядом Хорхе.
Мы помолчали, смакуя названия на куске картона, пытаясь наполнять их смыслом и воображая наличие на столе. Под молчание принесли кровавую сангрию, ее цветное пятно вселило надежду и даже робкую радость. Неуверенно мы заказали мясо, а хотелось выбрать что-нибудь другое. Несусвете попросили рыбу. Скоропалительно разлив, оросили глотки поспешными глотками сладкого вина.
– Жизнь налаживается, – изрек я, выпив быстро один бокал и еще быстрее налив второй.
Сангрия была ледяной, лед нежно постукивал по стеклянным бортам, а фруктовая цветная жижица плавно ползала по прозрачному дну. Я заметил, что роскошно тепло, солнце перестало быть назойливым, захотелось весело болтать о пустяках.
– Я думал, испанцы пьют кофе по утрам. Вообще европейцы.
– Это больше итальянцы, – благодушно улыбнулся мне Хорхе. Он выпрямился на стуле, казалось, в нем ожил и натянулся позвоночник. – И французы. Испанцы тоже, если надо на работу. Мне на работу только послезавтра, посему пока – сангрия мой утренний напиток. Вот Консуэлла пьет кофе всегда. Ракель по утрам и в обед после еды…
– Светлана легко мешает кофе с чем угодно, включая алкоголь, – вставил я реплику.
Тут объявилась она, в коротком платье цвета жженого сахара со свободными от него плечами и спиной, с тяжелыми свежевымытыми волосами, с легким макияжем, с большой, но неуверенной улыбкой. Ноги она обула в почти незаметные на стопах босоножки.
– Всем привет! – делано пыталась выглядеть она веселой.
Хорхе встал, прислонился своей щекой к ее.
Мы вытребовали срочный третий бокал, в который незамедлительно плеснули.
Светлана прикрыла глаза и мелко отпила, смакуя удовольствие.
– В чем секрет? – тут же огласила она, улыбка ее перестала кривиться, а налилась искренностью и цветом. – Что за состав? Что знают испанцы и чего не знают другие, когда делают сангрию? – У этой темы не было конца до момента постижения той самой тайны.
– Секрет… – Хорхе основательно подумал. – Думаю, секрет – в отсутствие секрета. И состав – в отсутствии состава. Каждый делает ее по-своему, но все экспериментируют. Притом всю жизнь. Общее – вино, фрукты и сахар. Далее – все, на что хватит фантазии. Кто-то доливает short коньяку, кто-то смешивает два разных вина, кто-то кладет больше фруктов, кто-то их лучше толчет, кто-то сыплет специи, кто-то еще что-то. Вне Испании все делают по рецепту. А тут у каждого свой рецепт, своя последовательность.
Светлана прицелилась в него указательным пальцем, давая понять, что поняла.
Прорисовался официант, выгружая белый хлеб, желтое масло и коричневые оливки.
– Что мы делаем сегодня? – энергично смерила нас взглядом она, как только последний ушел.
– Я сегодня примерен, – отозвался Хорхе, вздохнув нарочито. – Но у вас есть Евгенио, он уже едет. Я попросил его кое о чем, так что все прекрасно! – Он подмигнул нам обоим одновременно. – Успеем перекусить, а потом – по острову. Вечером я вас покину, а Евгенио покажет еще что-нибудь занятное.
– Я бы передохнул, – подал я голос, звонко чокнувшись с друзьями. – Повалялся бы на солнце, рано бы спать лег. Набрался бы сил. Завтра вечером домой…
– Не-е-ет! – Несусвета проснулась неожиданно и непримиримо. Глаза стали чужими, голос похолодел так, что я ощутил мурашки. – Нам уезжать завтра, а мы что – спать ляжем?
– Не ляжем? – вгляделся я в нее, точно в первый раз.
– Пожалуйста, нет! – распахнула она глаза в неотступной просьбе. Я понял, что придется на специальном станке из эмоциональной глины лепить компромисс. – Можем недолго, до середины ночи. Я первый раз тут. Ты тоже? Неужели мы будем вести себя как пенсионеры?
Напротив нас скрипнули тормоза, опустилось стекло, и большая улыбка Евгенио освободилась из салона, полного хауса. Он пританцовывал макушкой головы, голубые лазеры глаз били во все стороны.
– Доброе утро! – вскричал он. – Уходили из ресторана, не заплатив? – Машина была другой, синий, точно море, седан.
Шутка привлекла всеобщее внимание, Женя запарковался чуть дальше и, вернувшись, рухнул на винтажный стул.
– Морского черта, – отправил он восвояси официанта, что уже не открывал глаз. – Какого черта? На пляж! – как данность подвел он черту. – Много солнца, много моря, много песка. Только пляж!
– Какой пляж? – ободрилась занятая политической грустью Светлана.
– Самый лучший! – изрек Женя важно, вытягивая из портсигара смуглую сигарилку. – «Calla Bassa». – Он с неподдельным наслаждением закурил.
– Лучший, с точки зрения русских и болгар, – пошутил Хорхе. – Испанцы любят больше пляжи Ферментеры. – Он скупо смаковал еще первую сангрию, но с каждым глотком лицо его разглаживалось. – Потому что там нет инфраструктуры, нет лежаков, лежишь на песке. Есть пара рыбных ресторанов. Вообще мало сервиса, зато больше жизни. – Он задумался. – Где много сервиса – там мало жизни, где много жизни – там мало сервиса.
Мы засмеялись. Настроение приняло акупунктуру солнца, сангрии, середины дня, коллективного индуцирования и предвкушения.
Время ускорилось. Сонный официант вдруг заставил наш маленький столик большими тарелками. Аппетит вспыхнул, точно хворост, и сжег все, что было принесено, включая хлеб, оливки и масло. Затем мы расправились с еще одним кувшином уже белого сладкого вина.
– Ты не ешь оливки, – приметила Светлана, узким взглядом пощипывая мою млеющую добродушность. – Еще скажи – не любишь…
– Не люблю, – пожал я плечами, чувствуя подвох.
– Давно? – Мне начало мерещиться, что происходит незаметная смена власти, замаскированная под бытовые мелочи и праздные разговоры.
– Всегда, – тоже прищурился я в ее сторону. – С детства.
– Эти – другие, – с расстановкой процедила моя спутница сквозь зубы. – И ты уже не тот и вкусы не те. Попробуй! – почти приказала она, двумя пальцами выловив большую коричневую оливку из оставшихся пяти. – Только одну, ради меня! – Она зашла с черного входа, заприметив негативную активность с парадного.
Я послушно выполнил ее просьбу. Потом съел оставшиеся. Попросил еще и съел их. Они были совершенны, очаровательно кислили множественным соцветием глубокого вкуса, маниакально хотелось есть еще и еще.
– Супер! – отозвался я на ее вопросительный взгляд.
– Знаю… – глубокомысленно ввернула она.
Я понимал скрытые мотивы, и они слегка раздражали. Но в настоящий момент я был беспредельно благодарен ей за новое возвращение к старому, когда опыт не повторился, а, напротив, констатировал ошибку прошлого. Или недостаточную развитость тогда, или узость возможных примеров и сравнений того времени восприятия, или просто не лучший из возможных вариантов попыток.
Вспомнились подобные примеры собственного усложнения в области вкуса: артишоки и кабачки, баклажаны и чеснок, горчица и аджика, супы в принципе.
– Никогда не говори: «Не люблю», – прицелилась в меня пальцем Светлана и весело расхохоталась.
Мы трое поддержали ее широкими улыбками и добродушными переглядами.
Всплыло стеклянное дно в наших бокалах, а Женя коротко напомнил:
– Пляж…
Шатко и разом мы начали подниматься на ноги.
Слегка взбодрившийся официант подлетел с оборудованием для кредитных карт, поманипулировал кнопками, и чек заскрипел в пластмассовых внутренностях.
Уши Хорхе вздрогнули:
– Черт, так вот что это за звук! Его используют этим летом в своих миксах все диджеи. Это точно он, я слышал его сегодня ночью. И прошлой. Как я раньше не понял, что это? Как не догадался? – Он странновато уставился на нас, не давая понять – шутит или нет.
Мы со Светланой переглянулись.
Евгенио в тот момент ушел за машиной.
– Молодежь любит «Бора-Бора», – через хохот вещал дальше Хорхе с амбициями гида, выходя на наклоненную тесную улицу, туго заставленную припаркованными автомобилями. – Там с утра до ночи и с ночи до утра развеселая музыка, недалеко аэропорт и самолеты взлетают, с пляжа они смотрятся крупно и здорово. Это классно фотографировать. Там постоянно пляшут… – Он дрогнул телом в замысловатом па.
– Поедем туда! – звонко перебила его Света.
– Мы поедем на «Calla Bassa», – добродушно, но непреклонно улыбнулся ей Хорхе. – Доверься Евгенио, он знает, что лучше. Там менее агрессивная музыка, но при этом это всамделишный хаус. Его играет Seda, ему под шестьдесят. Там чище море, вода бирюзовей. Это ли не важно? Это ли не нужно?