Глава 2. Ибицилы. Одиночество льда
В его память крепко врезалась фраза – забавная и злая. Он не помнил, где увидел ее – то ли на сувенирном магните, то ли на пестром граффити, которыми то тут, то там поблескивали древние стены и внутренние дворы Ивисы. Но содержание запомнилось остро, и в самые радостные моменты эти слова назойливо всплывали в уме: «Музыка Ибицы – убивает». Сейчас, думая об этом, он вспомнил еще одну фразу, тоже интересную одновременной меткостью и остротой: «Бас может быть убийцей, убийца может быть басом» («Bass may be killer, killer may be bass» и «Music of Ibiza kills»).
Арсений лежал в съемной комнате молодежного Сан-Антонио, задраив окна, задернув глухие шторы, включив кондиционер в среднем режиме, чтобы не доносилось ни звука, лишь механически бесстрастный шепот кондиционера. Пронырливые лучи уже несколько часов подсказывали, что день наступил. Беспокойно дремлющий разум отказывался в это верить и упрямо смыкал глаза. Рядом слишком часто меняла положения тела Светлана, смугло облитая загаром, с отчетливо прорисованными мышцами, замечательно подпитанная недельным отдыхом в здешних местах и тут же вкусно подточенная ритуальными плясками. Она всей своей утомленной психикой забралась в беруши и спальные очки. Ей даже бормотание кондиционера казалось угрожающим.
Арсений глянул на часы, прикрыл глаза минут на пять. Опять сфокусировался на циферблате – незаметно прошел еще час, время оповестило о полудне. Это встрепенуло утомленную горизонтальность, усилием воли молодой человек сел в кровати, потом медленно поставил ноги на холодную плитку. Это наблюдение показалось ему приятным, он потянулся, коротким движением похитил из уха спящей подруги резиновую затычку. Глаза ее распахнулись.
– Ты спала? – спросил Арсений, голос его несколько раз преломился, настраиваясь.
– Как будто да или как будто нет. – Несусвета тоже от нежного хрипа закончила вкрадчивой нотой Светланы. – А ты?
– Я? Я – да, – улыбнулся Арсений, встав на ноги и начав все менять с точностью до наоборот: выключил кондиционер, уволил шторы, распахнул окно, наполнив пространство номера звуками дня.
Его спутница опасливо откатилась на край кровати, куда плотоядное солнце не дотягивалось совсем немного.
– Пора что-то предпринять… – отозвался он в адрес ее молчаливого укора. – Кажется, будет хорошим решением спуститься вниз – поесть и промочить горло.
Солнце сиюминутно нагрело фасад его тела обманчивой лаской.
– Мне нехорошо… – неуверенно спустила девушка ноги с постели, прячась лицом в собственные волосы.
– Это нормально, – пожал плечами Арсений, направляясь в ванную. – Вчера было слишком хорошо, поэтому сегодня должно быть плохо. Как говорил Ошо, все познается в контрасте, чтобы отличить хорошее от плохого, нужно немного и того и другого… – При невольной рифме первая улыбка сегодня родилась на его губах – еще хилая и полуживая.
– Контрасты… – повторила девушка, подхватывая такой важный сейчас и тяжелый стакан с водой, дальновидно заготовленный перед сном. – Ракурсы… – Обо всем этом они много раз и разнообразно говорили.
– Ракурс всегда важен, – как обычно с тяжелого похмелья, Арсений взялся за бритву – сделать гладким лицо и тем самым настроиться на позитивное упорядочивание внутреннего мира. – Предмет в разных ракурсах рождает разные ассоциации. Если же учесть разность глаз, на него смотрящих, это еще один ракурс в ракурсе, учесть наибольшее количество возможных углов зрения и найти несколько ассоциативно совпадающих, возможно, это и будет правильный вид или ответ на предмет или вопрос… – Он узнавал и не узнавал отражение в зеркале. Казалось, что он непременно порежется.
– Не сейчас… – отмахнулась Несусвета о своем, предпринимая поиск одежды, хаотично распыленной по периметру номера.
– Настраиваемся на добро, нас окружающее, – выдохнул Арсений в ее сторону и отгородился белой до боли в глазах дверью, чтобы настроиться на созидание под гипнотическим воздействием бьющей в темя воды.
Ее шум действительно выкрал сознание из этого мира, минут пятнадцать он пребывал в блаженном шелесте, распластавшись в узкой чугунной ванне цвета мела и наслаждаясь прохладной водяной сыпью.
Когда вместе с облаком сырости, завернутый в полотенце, Арсений наконец выпал из символичных пяти квадратов ванной, взгляд его застал беспокойную Светлану с прибранной головой, закутанную в халат.
Она мелко суетилась по углам со словами:
– Каждый раз таким утром, пытаясь вспомнить последние несколько часов вчерашнего отчаянного бодрствования и не сумев это сделать, я прихожу к мысли… – встретившись взъерошенными взглядами, они поменялись местами в возможных вариантах отельного номера, – что последние часы управление телом осуществляю не я, а кто-то во мне…
– Метафизический я, – подсказал Арсений, думая о том, что подобным слогом подруга выражается нерегулярно.
– Вроде того, – девушка с неудовольствием впилась глазами в немой, но выразительный прямоугольник зеркала. – Вроде того… Я, конечно, благодарна ему за стакан воды, что он догадался поставить рядом. Значит, мне он скорее друг, чем враг. – Несусвета повернула кран, зашумела вода. – Но что это за шутки такие, когда все свои вещи я каждый раз нахожу в самых неожиданных и абсолютно разных местах… Никаких повторений! Абсолютно бессистемно!
– Когда отключается сознание, начинает вести непостижимые игры подсознание! – громко высказался Арсений. – А вообще интересная мысль…
Белая дверь вздрогнула и закрылась, рассоединив их. По той стороне звонко запрыгало что-то, выпавшее из подрагивающих рук.
– Только стакан поставил для тебя я, – тихо высказался в одиночестве Арсений и выглянул в окно.
Внизу располагался бирюзовый круг бассейна, сочилась негромкая электронная музыка, половина лежаков были заняты неподвижными телами дремлющей молодежи. Доносились обрывки фраз невидимых собеседников – перемежались слова на английском и испанском. Вокруг высились стены с многочисленными, симметрично посаженными в них окнами.
На крепнущую фигуру в окне больно вытаращилось тучное солнце. Оно пылало чуть выше коричневого здания отеля, искрясь на воде между пышными облаками.
Светлане потребовалось в два раза больше времени, чтобы отыскать в бездне паутинного подсознания покой и уют, после чего, применив воду, зубную щетку и косметические штрихи, она припарковала к комнате очередное облако сырости с летучими нотками сладковатого парфюма.
– Я готова, – произнесла девушка неуверенно, ввинчиваясь в беспредельно легкое, короткое льняное платье василькового цвета.
Арсений протянул ей широкую ладонь, в которой смуглая ладонь с короткими пальцами доверчиво утонула. На нем выросли джинсовые шорты с подвернутыми штанинами, белая футболка с принтом улыбающегося рта и невесомые сланцы.
Они отправились прочь из номера, далее по узорчатому ковролину коридора к лифту, заметив, как облако пыли, подсвеченное из узких окон, полных солнца, пытается взаимодействовать с прочими движущимися объектами, заставляя некоторые даже затаить дыхание. Заметив это за Светланой, Арсений рассмеялся.
Гладко-металлическая коробка лифта, круглая изнутри, точно консервная банка, спустила их в ресторан, где под электронную дрожь сосуществовали и недавно проснувшиеся, и недавно вернувшиеся из города, но еще не спавшие, и несколько улыбчивых лиц с бейджами. Здесь же витал незримый вопрос: кому из всех обозначенных было лучше, чем прочим?
– Чу-до-вищ-но хо-чу пить, – продекламировала Светлана. Глаза ее пометались и остановились там же, где и взгляд Арсения, – подле тканых жалюзи, что прятали от вездесущих лучей несколько бледных столиков прямо на тротуаре. Там изредка мелькали разнообразные фигуры прохожих, зато к остальным участникам мизансцены можно было обратиться во всю доступную красоту собственной спины.
Нам обоим не хотелось участвовать в чем-то длящемся, чья продолжительность могла выразиться повторяющимися картинками. Исключением, пожалуй, стал официант – средних лет седоватый испанец. Он весело все понял без слов, усадил их за один из тех самых столов и выдал каждому по яркой карте меню.
Они уставились в цветные картинки ретушированных блюд, изредка переглядываясь и пытаясь сделать выбор. Соседний стол держал на себе пепельницу – пустую и металлическую, субтильный цветок без лепестков, но с пышной алой головкой. Стол подальше приютил очевидно иностранную троицу – двух всклокоченных девушек и одного прилизанного парня, что были одеты по-прежнему так, как показалось им удачным в начале вчерашней ночи. Затейливые наборы черт, полированные упругой молодостью, утомленные хмельные глаза, взятые в плен чернотой бессонных кругов, потрепанный педикюр на пыльных ногах, еще слегка резкие движения рук, плеч и подбородков. Под локтями у них болтались пепельницы, пачки сигарет, высокий кувшин, полный льда и неразличимой жидкости, высокие коктейльные бокалы, по кромкам которых, играя с ледяными кубиками в кувшине, путешествовало проказливое солнце.
– Не могу разобрать цвет их одежды, – со страхом поделилась Светлана. – Все черно-белое…
Арсений сверил свои показания с ее и вынужденно признал правоту подруги. Цветность отсутствовала.
– Во всем виноват вишневый пунш, – вспомнил он. – Только он. – Арсений и Несусвета, не сговариваясь, подмигнули друг другу.
Упомянутую субстанцию вишневого цвета и вкуса оба рьяно забрасывали в закрома собственных организмов на ночной вечеринке, чувствуя, как жидкость будит невесть где по телу запаркованные запасы энергии, что, в свою очередь, тормошили второе и третье дыхание. И так почти до бесконечности, а точнее – до утреннего состояния тревоги, что пришло и накатило из туманных подземелий неосознанного. А после они изловили такси и, словно убегая от кого-то, загнанно и устало добрались до отеля, где схоронились в номере и меняли позы под простынями вплоть до сегодняшнего пробуждения.
– Сангрию, пожалуйста, – попросила Светлана возникшего официанта. – Два бокала.
– Кувшин и два бокала, – дополнил Арсений и еще раз дополнил: – И красную, пожалуйста.
– Что-нибудь поесть? – Испанец длинно улыбался. – Салат, рыба? – Темные пальцы проворно играли с шариковой ручкой.
– Салат, рыба… оливки, – с готовностью согласились молодые люди, переглянувшись, и, по-разному ткнув в цветные картинки, отправили официанта восвояси. – И воду!
– После самоубийства, которым мы занимались всю прошлую ночь, – произнес Арсений, широко распахнув глаза, – вода приобретает вкус, к которому мы привыкли и который не помним. – Он причмокнул. – Вкус живого, вкус вечного. Потрясающий вкус…
– Вкус того, из чего мы состоим на большую часть процентов, – отмахнулась Светлана, недовольная началом фразы. – Зато она – прозрачная – не добавит цветности, все останется таким же, как было. А я знаю, что насытит радугой наши обои…
Иностранные соседи в тот момент дружно рассмеялись утомленным замедленным смехом, который быстро родился и так же скоро почил. За их столом постоянно тлела чья-то сигарета, они часто и поочередно всматривались в свои умные телефоны, словно нуждаясь в дополнительном внимании к своим персонам. Они учащенно пили, регулярно обнося черно-белым кувшином одноцветные кубки.
Наши герои иногда моргали в ту сторону, силясь разобрать одежду троицы, что было непросто в связи с отсутствием оттенков. Ткани сливались, а головы кружились от истощения и голода.
«Так вот покоиться на точках пространства может долго каждый из нас, – подумал Арсений о соседях. – Настолько долго, что, вечно куря, как обычно мы делаем, возможно засыпаться пеплом сигарет посиделок по самые плечи».
С легким стуком на металлический глянец стола приземлился пузатый кувшин, собрат того, что стоял у соседей, так же полный льда и, судя по внешней консистенции содержимого, аналогичный и в этом. Внутри пышно замерли многочисленные мелко порубленные и нераскрашенные фрукты. Следом бесшумно приземлились на тонкие ножки два высоких винных бокала со следами недавно высохших капель.
Светлана и Арсений оживились.
Он дрожащей рукой наполнил высокое стекло ледяной жидкостью, синхронно они подхватили бокалы за прозрачные ножки, дотронулись стеклом до стекла, благодарно глядя друг на друга, и выпили большим глотком содержимое. Прошло несколько секунд, а затем, как по волшебству, волосы Светланы стали смоляными, густые брови враз почернели, глаза вспыхнули синевой, кувшин со сладким легким фруктовым вином воспламенился красным. Граница света метнулась от рук, что налились телесным, двуногий столик обратился белым, обнаружилась яркая синева платья подруги, ожила кофейная родинка на ее щеке, разноцветные вывески отелей и баров в пределах взгляда детально преобразились.
– Ты – волшебница, – мягким взглядом обнял ее Арсений. – Как же великолепна эта штука!
– И аутентична стране, – осклабилась Несусвета, с хрустом потянувшись от кончиков пальцев рук до кончиков пальцев ног. – Здесь ее готовят не по инструкции, она прописана в генетическом коде людей…
– Поэтому так совершенна, – согласился Арсений, разливая вино опять.
Девочки по соседству оказались пронзительными блондинками, их полусонный юноша был мелированный брюнет. Их короткие платья, ярко-желтого и защитного цветов, крикливо оттеняли его ритуально-темный образ, состоящий из черного припыленного комбинезона и выпуклых солнечных очков, делавших его похожим на гигантскую муху. Девочки белозубо улыбались во все стороны, голые плечи подрагивали в унисон спрятанным в нежные головы размышлениям. На спине же их спутника, когда он поднялся, чтобы удалиться ненадолго, оказались небрежно вышитые крылья насекомого.
– Они тебе нравятся? – поймала его в прицел глубоких глаз Несусвета.
Арсений вздрогнул. Ему показалось, что она прочла его мысли.
– Да, – признался он, еще раз вдумчиво пошарив в области иностранных ликов. – Я научился понимать симметрию этой внешности.
– Думаю, я понимаю, о чем ты, – улыбнулась подруга, забрасывая ногу на ногу. – Первые несколько дней мне никто не нравился тут. Сейчас глаза присмотрелись. – Педикюр на ее ноге был пронзительного цвета сангрии на их столе.
– То же самое… Не наша красота, она непривычна нашему глазу. Взгляд, не находя привычной геометрии, изначально отрицает всю прочую. – Арсений утопил губы в чудесном сладком холодном вине. – Но опять же, за неимением иной, разум привычно пытается разобраться и сопоставить, после чего учится различать наиболее удачные сочетания. В том, видимо, хитрая установка природы: никогда женщине не остаться без мужского внимания и наоборот. Меняется лишь ценз, – незаметно проснулась обычная словоохотливость.
– За неимением? – сузила глаза Несусвета.
– Ты же понимаешь, о чем я… – дружелюбно улыбнулся Арсений, тоже забрасывая ногу на ногу.
– Таращишься, значит, на чужих баб? – хищно процедила девушка, ставя стопу смуглой ноги на колено Арсения.
– Я – мужчина, чего ты хочешь от нас? Мы произошли от обезьян, а вы от дельфинов. Разница несоизмерима, – парировал Арсений. Они засмеялись.
Это была игра, в том числе игра слов.
Они прилетели на Ибицу с рабочим визитом. Если точнее, девушка олицетворяла ноту вдохновения в рабочем визите мужчины. Он работал в крупной фруктовой компании в Москве, и целью приезда был поиск новых контактов в Испании, в силу того что старые бесконечно и с широкой улыбкой нарушали обязательства. Потенциальный новый компаньон – испанец по имени Хорхе проживал и вел бизнес в Мадриде, но вся Европа в настоящий момент была покорена жарким летом, а потому Хорхе пригласил Арсения на встречу не куда-либо, а на Ибицу.
«…поездка должна была обернуться в три дня, – грустно подумал наш герой, – а затянулась на целую неделю…»
Между прочим, рабочие моменты решились в первую же встречу Хорхе и Арсения. В тот день он оставил тогда еще Светлану в пригороде местной столицы разбирать вещи, а сам укатил на такси в крепкие застенки жизнерадостной Ивисы, где в череде белоснежных булыжных переулков хоронился местный офис эксцентричного испанца.
Небесный костюм Хорхе при очевидной дороговизне был вертикально полосат и будто выжжен солнцем, бледные полоски вливались в другие – поярче, те – в еще более бледные. Хрустящая рубашка искристой белизны сразу же наводила на дурные ассоциации, стальные запонки вида бешеных быков мелко бликовали, а бычья одутловатая физиономия с аккуратной трехдневной небритостью прятала раннюю лысину в зачесанные назад волосы. Приглядевшись, Арсений понял, что щетина прятала в свои кусты и некоторое количество оспинок на сытых щеках Хорхе.
Тот машинально и несинхронно барабанил пальцами рук по серой столешнице некоего светлого дерева, из которого был скроен просторный стол, глянцевый и полный солнечных зайчиков. В пределах друг друга лежали три мобильных телефона, все – разные. Антикварный дисковый телефон молчал на углу подле высокой стопки аккуратно подогнанных друг под друга цветных папок, набитых бумагами, и бумаг без папок. Имелся стакан для виски, где в воде отчаянно шипела плоская таблетка аспирина.
Панорамные окна офиса обещали жару, но ее сдерживал свирепствующий кондиционер.
Хорхе сидел в удобном кресле, пара кресел поменьше застыли напротив стола, на стене между окон пылилась истыканная цветными кнопками карта Ивисы, изображение белого парусника, застигнутого врасплох штормом, висело в раме между другими окнами. Здесь же вмещался утлый диван. На тумбочке по правую руку от испанца высилась крупная ваза, полная точно откорректированных, словно нарисованных, фруктов. Эту геометрию завершало нарезанное ломтиками пронзительно-оранжевое манго.
В отличие от хозяина Арсений явился в потертых джинсах и черной майке с рваной красной надписью Amsterdam. Белые тенниски готовились к тому, чтобы стремительно потемнеть.
Хорхе преувеличенно изобразил удивление:
– В Амстердам вы тоже ездите по работе? – Он привстал, подавая Арсению руку. – Или у вас просто много вредных привычек и вы научились совмещать их с работой?
– Я езжу в разные страны за разным. – Их улыбки схватились, как греко-римские борцы. – В Амстердам – не по работе. Сюда – так получилось, что да. Я пока не успел ответить себе на вопрос – хорошо это или плохо. – Витиеватая философичность слов разрядила обстановку.
– Уверен, что хорошо, – из старинного высокого углового шкафа по его левую руку испанец достал высокий резной штоф, полный коричневатой жидкости. – Хорошо везде, где есть местные друзья… – Арсений в тот момент разглядывал старомодную люстру со множеством канделябров и стеклянных фрагментов, призывно бликующую на добрую половину потолка, требующего побелки и испещренного трещинами. – Которые всё знают и которых все знают… – Рядом со стаканом, где прекратил свою шипящую агонию аспирин, он звучно поставил точно такой же. – Присаживайтесь, – и шумно уселся сам в свое кресло.
Арсений сел тоже, скрипнув старым, но насвежо отлакированным паркетом, который выглядел так, что, сотри лак, его можно было бы разобрать по дощечкам без малейших усилий.
– Выпьем? – пригласил Хорхе, улыбаясь висящему в воздухе согласию.
– А работа?.. – для приличия вопросил уже я, алчно улыбаясь и уверенно беря контроль над телом на себя, опасаясь, чтобы Арсений не начал впадать в неуместное ханжество.
– Сегодня пятница, – пожал плечами жизнерадостный испанец, щедро наполняя одной рукой мой стакан наполовину, а вторым омывая водой с аспирином собственную гортань. – Кроме того, три часа. – Вернув свой стакан на стол, испанец тут же наполнил его. – Ademas, es Ibiza! Aquies normal (Кроме того, это Ибица! Тут это нормально). К тому же это чай. – Он отставил штоф в сторону, опять поднял полосатый зад, уверенно всучив мне стакан, вооружился сам и с удовольствием и вздохом облегчения рухнул в кресло. – Ирландский!
– За знакомство, – не нашелся что возразить Арсений.
Они со смаком выпили, затаив дыхание и перегородив во рту перегородки, что разделяют нос со ртом и не дают опытному ценителю обжечь мироощущения. Маневр позволил стаканам почти опустеть, после чего последовал короткий диалог о работе – что, в каком количестве, когда, куда звонить, каким образом, куда именно и сколько.
Согласование мелочей быстро завершилось сакраментальным:
– Мой юрист подготовит документы. – Хорхе отложил исписанный на треть лист в сторону и потянулся к штофу, где благородно заволновался чай. – Но это будет в понедельник, сегодня я его уже отпустил. Это нормально?
– Перфекто! – всплеснул я руками, чувствуя, как взрывное тепло поездом в сто вагонов помчалось по телу, взбивая сообщающиеся клубы дыма и внутреннего мусора. – Это скоро! И еще пара дней будут нужны моим юристам в Москве.
Хорхе стремительно разлил, мгновенно отвлекаясь от рабочих тем.
– Может быть, замечал, что раньше все было вкуснее? – щелкнул он пальцами, подбирая слова и уставившись в стенку своего стакана. – Я не говорю о еде, это отдельная история. Каким замечательным было старое виски… – Он чмокнул, вспоминая. – Нынешнее преимущественно воняет, я опять же не говорю или уже говорю… о дьявольском пухе. Знаешь, что это? Хорошо… Старый пух, когда ты выпивал глоток виски или сангрии с ним, бодрил тебя не меньше часа. По крайней мере, следующего глотка раньше ты не хотел. Теперь же, сделав один, почти сразу же хочешь сделать второй. Почему?
– Может, мы стареем? – Они соприкоснулись стаканами, закрепляя договоренности. – Раньше мы были… как дети, даже когда перестали быть детьми. – Хорхе, внимательно слушая и глядя на гостя, эмоционально отпил из своего. – Вспомни кока-колу в свой первый раз. Это было нечто выдающееся, в моих черно-белых воспоминаниях прошлого, в разделе «Детство» не так много цветных пятен, а эта микстура всегда цветная. – Хорхе сдержанно закивал. – Сейчас я, правда, ее почти не пью… Теперь наши головы полны контрастов, нам есть с чем сравнить, множество весов появилось в темноте нашего подсознания, и каждый день мы добавляем туда новые. Мы знаем про односолодовое виски и то, что долго ждет нас в своих бочках… – Я тоже выпил, не дрогнув.
– То есть ты хочешь сказать, что мы превратились в стариков? Что мы два старых брюзги? – Хорхе беззвучно рассмеялся, выпрямился лицом и престранно помолодел. – И что скоро мы только и будем говорить о том, как все здорово было раньше? Прошлое затянет нас, как болото! Будущим займутся наши дети… И нам все чаще будет скучно вместе. – Он схватился за воротник и случайно оторвал только что застегнутую верхнюю пуговицу рубашки. – Ха, смотри! – Отбросив обломки, испанец пригладил волосы на голове, задумался на мгновение и схватился за один из телефонов.
– Я уже ловил себя на этом, – поддержал его я, подумав о Светлане. – На чем только себя порой не ловишь!
– Евгенио! – вскочил и вскричал Хорхе в кусочек пластмассы. – Ты где? Заезжай за мной срочно. Приехал партнер из Руссии, я должен показать ему пару веселых мест. И нам нужен дьявольский пух. – Он бросил телефон на стол. – Это мой водитель, – пояснил он Арсению, что на секунду вернулся, озабоченно вслушиваясь. – Очень полезный человек, из Болгарии. Я тебя познакомлю, мне завтра вечером надо в Мадрид, а он сможет тобой позаниматься, пока тебе тут не надоест. И не торопись! – Хорхе ухватился за штоф. – Тут очень весело, и стоит задержаться. Ты же здесь не был? Тебе понравится, всем нравится. Может, ты хочешь просто воды? Слышал, русские пьют просто воду. Ирландцы научили весь мир пить просто ирландский чай, а русские – просто воду. – Он опять бесшумно рассмеялся, правая рука незаметно вынула откуда-то зеркальные очки и водрузила на основательный нос. – Итак?
– Чай, – махнул я ему рукой, не желая пить водку в Испании. – Воды мне хватает дома.
– Замечательно, – подытожил Хорхе, легкой рукой наполняя стаканы. – Ты один? – Он вскочил и, упрятав штоф в шкаф, стукнув дверцами и потревожив стекла в переплетах мебели, на минуту прилип к карте острова, морща лоб и основательно соображая.
– Нет, со мной подруга, – легко признался я, вставая тоже и возвращая стакан столу после солидного глотка. – Мне показалось неправильным лететь на Ибицу без нее. – Их отношения со Светланой в тот момент были на пике.
– Как знать, как знать, – загадочно развел руками испанец, принимая вид «но теперь-то уж что». – Мы захватим ее по пути. Где ты остановился? – прицелился он в гостя косматыми бровями.
– В Сан-Антонио. Отель «Шипы розы». – Виски добрым огнем разливалось в моем желудке, отсоединив дисциплинированный вагон «Арсений» от поезда «я».
– Отлично. – Хорхе светился от радости. – Прекрасно знаю. Я рад, что приехал не старый брюзга. Так часто бываю на Ибице, что, честно говоря, притомился развлекать тут самого себя. Гораздо интереснее, когда приезжает кто-нибудь, желательно в первый раз, показывать ему закулисье. Окунуть с головой в это… Средиземное море. – Он с любовью провел рукой по карте. – Тогда, через радость этого человека, сам чувствую ту радость, которую так просто ощутить уже не могу. – Он отвернулся от карты и, шагнув ко мне, через удар стекла о стекло снова инициировал движение стаканов в сторону засушливых гортаней.
– С чего начнется путь? – поинтересовался я.
– Путь в сто шагов начнется с шага в кафе «Дель Мар». И тут нам нужен Евгенио… – С улицы донесся звук автомобильного сигнала, что прозвучал нарочито длинно. – Вот и он. А вообще… Человек черствеет, как хлеб, ведь то, что доставляло радость вчера, сегодня способно обернуться морем без ветра, то есть совсем не надувать твоих парусов. Может, в этом природная хитрость? Чтобы человек шел вперед, не останавливался? Искал себя и идеальный мир? Как думаешь?
Мы засуетились, если можно так назвать скорое поглощение великолепного манго в унисон еще паре капель чудесного чая.
Хорхе погрузил в карманы телефоны, мы еще недолго посидели, вслушиваясь в путешествие чая от телесного к психическому, скрипнули креслами и устремились на выход.
Испанец улыбчиво рассказывал о вечеринках до утра: как благопристойно все могло начаться с высоких причесок и искр шампанского, а далее – о бассейнах, полных людей в одежде, волшебной музыке, поселяющейся в ногах, и вечно одиноком льде в пустом стакане виски.
«Одиночество льда» – именно так описал это Хорхе, а кроме того, упомянул о боливийском салате, о сыре Будды и вишневом пунше.
– А потом – рассвет, небо, полное алых брызг! – заключил Хорхе и толкнул белую аккуратную дверь на улицу. – И великолепное чувство, что вот уже почти пора спать… – Испанец глубоко затянулся прогретым воздухом, зажмурившись даже под очками. – Я люблю это ощущение больше всего… – Они стояли во внутреннем дворе, выложенном синим камнем и ковром растений и цветов по стенам. На одной из стен висел широкий плакат, где была волнующе изображена женская нога до колена, обутая в туфлю на крутой шпильке, вписанная в мелкую сетку, по которой старательно взбиралось множество смуглых мужских фигурок, одетых в тонкополосые тельняшки. Чуть далее меж пересекающихся низких арок шла ровная дорога к улице, где нечасто мелькали автомобили. Там мы, выйдя к солнцу, нашли отполированный джип, откуда белозубо улыбался славянин.
– Евгенио, – будто укоризненно поприветствовал его Хорхе. – Что так долго?
Болгарин выпрыгнул из машины на кривоватые ноги. Выгоревшие и без того светлые волосы были приподняты гелем на испанский манер, а римский нос топорщился под глазами цвета лазури, где бесшумно, но отчетливо плескалось добро. Он был в синих шортах, белых шлепках и майке с футбольным мячом на груди. Потрепанный мяч слегка сдулся, в одном из его многоугольников прописью сквозило «Ibiza».
Пожали руки.
– Я спал, – честно ответил брат-славянин, разведя руками. – Я – Женя.
– Арсений, – представился я.
– В машину! – вскричал Хорхе и первым полез на заднее сиденье и уселся за водителем. – У нас не так много времени, как может показаться. До заката всего три часа.
Женя вернулся за руль, я же оказался рядом с испанцем, который настойчиво теребил металлическую коробочку, переданную ему водителем. Джип фыркнул и мягко задрожал, готовясь рвануть по узкой улочке вниз, где, как мне запомнилось, была набережная, засаженная ресторанами и лодками – от доски с мотором до полноценных яхт и кораблей, мощных снаружи и внутри, иногда парусных и величавых.
– Хотите пух? – Хорхе выглядел деловым и беззаботным. – Меня всегда интересовало, почему одни называют его ангельским, а другие – дьявольским? В чем тонкость – в восприятии или способности к самообману?
Джип имел на стеклах темную пленку, от этого видимость в машине была приглушенной, выбеленная солнцем улица сразу же оказалась точно в стороне. Мы тронулись, и привычно зашумел кондиционер.
– Не рановато? – в ответ на вопросительный взгляд спросил Арсений вслух больше у меня, чем у испанца. На второй вопрос он не нашелся что сказать, сосредоточившись на первом.
– В самый раз, – не усомнился Хорхе, ответив за нас обоих, глаза их встретились. Пальцы его отыскали кнопку для пары шестиугольных стаканов с запертой капелькой в стеклянном дне. – Нужно проехать через меня, а то… – Он расстегнул пиджак и показал несколько пятен на рубашке, – Это я так сегодня обедал… – Тут же нашлась бутылка ирландского чая, который звякнул поочередно о стаканы. – Только льда нет, – с грустинкой закончил мысль Хорхе, разломив табакерку по сечению и припорошив их чай.
– Сколько тебе лет? – спросил я Хорхе, и мы выпили до дна, ошпарив нёба.
– Тридцать три, – ответил Хорхе. – А что?
– Просто интересно, – пожал я плечами, чувствуя, как кровь вскипела и захотелось вскочить.
– Я не думаю о возрасте, – решил развить тему испанец. Взгляд его заблестел и заострился. – И не грущу о нем тем более. Люблю каждый свой год, из года в год становлюсь умнее, сложнее становится восприятие, еще множество больших и маленьких весов, как ты изящно выразился, появляется во мраке подсознания, чтобы взвесить все и что угодно.
– Возраст Христа, – сказал я, чтобы что-то сказать, одномоментно захваченный этой большой мыслью.
– Вообще-то, мне тридцать два, – уточнил Хорхе на всякий случай. – Всегда говорю на год старше, привыкаю к этой цифре, уже сам помню так, а потом приходит день рождения, и я осознаю – мне же только сейчас столько. И чувствую себя молодым. Становится тепло и приятно. Непатентованный метод, – счастливо констатировал он, растекаясь небритыми губами под зеркальными очками. – Рекомендую и делюсь…
Евгенио прибавил громкость, в салоне стало отчетливо электронно. Музыка других мест после возвращения с острова молодежи всегда удивляет неказистостью, это справедливо даже для радио, которое источает здесь до предела насыщенные формы с самыми причудливыми крещендо и неожиданным материалом.
Головы невольно по-голубиному задвигались в такт.
На Ибице до всего рукой подать: то ли музыка выносит рассудок из времени, отвлекая сознание, что завороженно плещется в своем где-то, то ли и правда расстояния настолько коротки, что даже невысокой скоростью все покрывается символическими пятнадцатью минутами. Буквально с десяток поворотов и светофоров, присыпанных, как и все здесь, пестрой молодежью с припухшими лицами, привели нас к группе белых домиков, громоздящихся вблизи и друг над другом, выпирая ребристыми балконами и удобренных густыми зарослями кактусовой розы и ветвями сочно-сиреневой якаранды. Ансамбль казался неземным, я восхищенно вытаращился, запуская в чуть расширенное восприятие всю красоту переплетенных красок и конструкций.
Хорхе шумно выбрался из машины одновременно с вежливым скрипом тормозов. Лицо его раскраснелось, он поминутно приглаживал волосы, и речи его неутомимо перемалывали все, чего только могли коснуться его искристые глаза. Пиджак был забыт под левой мышкой, манжеты рубашки лишились запонок, рукава были закатаны до локтей.
– Такой вот он, этот остров, – жестикулировал правой рукой Хорхе. – Любую благопристойность низводит в мягкий бездельный ажиотаж. Тут все как один в сомбреро и с амбре. Фиеста в полном смысле слова. Все возможно на Ибице, как говорит теперь уже наш общий друг Женя. Все, что происходит на Ибице, – остается на Ибице… – Евгенио глубокомысленно покачал головой нам из машины. Пружинистый палец Хорхе точно вписался в молочного цвета дверной звонок. – Ты увидишь эту фразу или надпись здесь еще не раз… За мной!
Внутри здания – двухэтажного, старательно подкрашенного, подлатанного и, в нимбе высшей точки местного солнцестояния, аккуратного на вид, опоясанного узким балконом с тонкой чугунной оградой, замечательного для проживания молодой семьи, заливисто засвиристело. Хорхе, дирижируя трели, уронил на плотно подогнанный кирпич свой модно выцветший пиджак. Наклоняясь за ним, он пропустил момент открывания двери – белой и высокой, и, выпрямляясь, нос к носу столкнулся с коротеньким смуглым мальчиком в зеленых шортах и майке.
– Дядя Хорхе, – плаксиво констатировал мальчик лет пяти, пристально глядя на нас черными глазами, подкрашенными красным от недавних слез. – Мама ругается…
– Почему? – гневно взмахнул бровями испанец, мгновенно и полностью погрузив малыша в свой пиджак. – Наверное, ты плохо себя вел, как обычно?
Испанец втянул меня в холл, выложенный бледным мраморным камнем с рыжими прожилками. Тут же имелись небольшой камин, узко уходящий в потолок, два худосочных, но высоких окна в крестовых белых рамах с тянущимся к полу тюлем. Удивляло обилие обуви – женской, мужской и детской. Высокое напольное зеркало старинного вида в растрескавшемся обрамлении, на массивной подставке, правдиво отразило наше трио. В дверной проем напротив виднелась следующая зала – просторная и с пахучей кожаной коричневой мягкой мебелью. Среди замершей по периметру пыли, подсвеченной из окон начавшим падение солнцем, словно незаметно плавала просторная люстра. Чьи-то легкие шаги, родившись далеко, приближались.
– Я – Арсений, – разглядывая белые обои с бледными цветами, похожими на галлюцинацию, представился я мальчику, что продолжал плакать и умным взглядом точно искал поддержку.
– И вовсе я не вел себя плохо! – вместо ответа запальчиво закричал он в спину Хорхе, что тем временем двигался навстречу шагам. – Почему я всегда виноват? Если вы взрослые, значит, всегда виноват я? Это неправильно… – Он дернул плечами, и пиджак дядюшки сполз на пол.
– Потому что виноват могу быть я, виноват, Андреа, можешь быть ты, но никогда, – Хорхе развернулся к нему багровым лицом, – никогда мама виновата быть не может. Это мы с тобой знаем наверняка. – Хорхе примирительно развел руки, точно приглашая малыша объятием скрепить изданную формулу. – Ты должен слушаться маму, парень…
– Ты мне не отец, – запальчиво отозвался Андреа, игнорируя багровую доброту дядюшки. Опять поискал глазами чью-нибудь поддержку, но я молниеносно спрятался взглядом в цветах на обоях.
– И не стремлюсь им быть, – обширно улыбаясь, подтвердил другую формулу Хорхе и добродушно продолжил: – Я твой лучший друг, парень, самый твой лучший друг. Так и передай своим друзьям. Дядя Хорхе – мой лучший друг, а я – его лучший друг. – Хорхе звучно хлопнул ладонью о ладонь. – Отца заменить я тебе не смогу, потому что я не твой отец. Тут ты абсолютно прав… – Ноги его закрутились назад – в сторону следующей комнаты, откуда прорисовался тонкий силуэт с тяжеленной рощей черных волос.
– Да, папа… – тихо-тихо вымолвил мальчик и потянулся за пиджаком на полу.
– Ты сам сказал это… – тоже тихо обронил Хорхе, настраиваясь на пламя больших серых глаз и уверенную горбинку своей женщины, что мягко отстукала свои шаги уже в холле. – И слушайся маму, – добавил он, осознавая, что теперь все его слышат, – даже я ее слушаюсь, а ты кто такой, чтобы ее не слушаться. Когда вырастешь, будешь уже прислушиваться, но пока – делай все, что она говорит… – Язык Хорхе заплелся в конце, смазав элегантный пассаж.
– Хорошо, – еле слышно вылилось из большого пестрого пиджака, что опять повис на хилых плечах.
Высокая смуглая скуластая испанка с непокорными волосами и взглядом, с кривоватой, но очень живой улыбкой, с созвездием мелких родинок на левой щеке, худая, но спортивная и туго втиснутая в невесомые шорты и майку цвета спелой черешни, она горделиво прошествовала мимо меня, благосклонно кивнув, и крепко обняла коренастую фигуру Хорхе.
– Консуэлла, – раскатисто протянул испанец, обнимая ее так крепко, что мне померещился хруст. – Богиня… И даже имя твое – точно лучшая музыка этого бесноватого острова! – Хорхе утопил свое большое лицо в ее маленьких плечах. – И вообще ему пора менять название…
Ароматическая нотка, явившаяся вместе с Консуэллой, приятно защекотала ноздри. Казалось, я на миг оторвался от пола, чтобы тут же еще крепче приклеиться.
– Дорогой Хорхе, – протянула женщина теплым голосом, и моим глазам открылись пылко влюбленные друг в друга люди. – Добрый Хорхе! Ты пришел домой. Наконец – то… – Она выпустила его из рук, глубоко заглядывая в его голову посредством его же красноватых глаз. – И сегодня я тебя никуда не отпущу.
Выражение лица испанца поменялось, он вывинтился из очередной попытки объятия, оказавшись за нежной спиной роскошной подруги.
– Милая моя, кто сказал, что я добрый? Кто-то обманул, наверное. Я никогда не был добрым. Я – не добрый. – Он подмигнул мне мохнатым глазом. – Поэтому я сейчас уйду, милая, непременно уйду. Но только на два-три часа. – Консуэлла нахмурилась в сторону мальчика, что виновато замер у входной двери среди множества обуви. – Ты знаешь, мне можно доверять. Не будем больше обсуждать эту тему. Спасибо, что ты у меня такая умная! – Хорхе пятился, пока заостренное лицо испанки искало его. – Я полюбил тебя дважды, милая… Вначале, когда увидел в первый раз, увидел, какая ты красивая, потом, когда услышал тебя и осознал, что ты еще и чертовски умна… – Они снова встретились глазами.
– Все знаю… – настолько мило и мирно отозвалась женщина, что сердце мое затрепетало от правды слов ее мужчины. – Ты с другом? – Друг тем временем сосредоточился на ярости ее алого педикюра.
– В этом все и дело, – развел руками испанец, тут же одной пригладив волосы, а другой – дотронувшись до сердца. – Иначе бы я ни ногой от тебя. Его зовут Арсений, он из Руссии.
– Ру-у-уссия, – протянула Консуэлла, всматриваясь в меня. – Чудесно. Теперь буду знать, кто виноват, если тебя не будет через три часа. И это при такой луне… – Я почувствовал себя негодяем, но ровно на секунду. – А вдруг дождь?
– Я ли не буду… – заковыристо парировал Хорхе. – Буду точно я. Арсений, как и я, занимается фруктами, в Руссии проблемы с фруктами. У них там очень холодно, ты знаешь, и нет проблем с медведями, но с фруктами – проблемы. Я буду поставлять им фрукты… я обязан показать ему пару-тройку мест, по часу на каждое. И потом я тут… – Он замялся, и по глазам его я понял, что он уже начал к себе прислушиваться. – А дальше Женя… если вдруг… милая… – Хорхе ухватил меня за плечо и почти поволок за собой. – Не без луны… но без дождя…
– Может, кофе? – метнула нам в спины прекрасная испанка. – Или вы голодны?
– Точно… – вскинул смуглый палец Хорхе. – Кофе без еды. Ты чудо, дорогая. – Мы устремились к лестнице на второй этаж, мерцающей от лака, скрипучей и крутой. – Не знаю, за что мне так повезло… – Слова уже путались.
Дрожь от поступи по лестнице проводила нас в одну из комнат, что оказалась гардеробной, где слева прогнулась от массы здания упругая балка, полная тяжести женских платьев, костюмов и прочего множества, части которого я даже не знал названия, а справа на другую балку было набросано мужских сорочек, пиджаков и всякого.
Испанец надел свежую рубашку в красную вертикальную полоску, в петельки впрыгнули свежие запонки в виде песочных часов с чувствительными струйками фиолетового песка. Он густо полился одеколоном.
Совсем глубоко, словно намеренно, среди разноцветных тканей выискалась почти плоская этажерка, полная винных бутылок, и там же прирос к полке прозрачный выпуклый штоф, полный кирпичной жидкости с маслянистым эхом по стенкам толстого стекла.
– Когда случается полнолуние, Консуэлла на ночь или на две сходит с ума, – зарылся в вещевой гуще Хорхе, пока я озирался и старался не чихнуть от избытка запахов тканей и парфюмерных призраков. – Ей слышатся множество голосов, и все они доносятся сверху, точно… с луны, когда она полная… – Серебристая коробочка мелькнула на фоне выделанного хлопка. – Она не верит в это сама… До сих пор думает, может, кто-то шутит над ней. Голоса раздаются из шкафа или еще откуда-то. Все это сводит ее с ума, и… – Ирландский чай мелодично пролился в два сосуда, напоминающих свечные лампады. – Но никто не шутит. И про луну в этом доме говорят чаще, чем в других.
– В полнолуние? Неужели она?.. – перебил я Хорхе, больше для того, чтобы осмыслить услышанное.
– Нет, конечно. Но и так не легче, – засмеялся Хорхе, потягивая лампаду. – Просто она становится буйной, разносит все в щепки, громко разговаривает и колко судит. Тяга к разрушению обоих видов… И разрушения объясняет поиском голосов – или людей, или динамиков. Она каждый раз не верит, что голоса в ее голове. А вне полной луны она все понимает… Консуэлла – дочь богатых родителей, настолько богатых, что в разное время у нее появлялись самые неожиданные враги, притом большинство начинали вражду из зависти. Люди много раз подводили ее, в конце концов развилась агрессивная паранойя. Давно… – Мы выпили. – В такие дни даже я под подозрением. – Глаза испанца пытались быть грустными.
– Удивительное рядом, – сказал я фразу, услышанную чуть ли не по радио.
– Постоянно замечаю, – вторил Хорхе, густо багровея и почти светясь в полумраке рубашек. – А в остальном она замечательная. Наверное, у каждой женщины есть большой недостаток, с которым ее мужчине приходится мириться. Свою… я иногда связываю.
– Моя тоже часто нуждается в веревке. – Они переглянулись. – Порой даже чаще, чем в полнолуние. Бешеный темперамент, который утомительно обуздывать… – Поток нежных мыслей, коснувшись Несусветы, омыл мое сердце, живот и рассудок. – Но без которого тоскливо, все замедляется, включая дождь.
– Мальчики! – раздалось откуда-то, точно совсем издалека. – Кофе остывает!
Штоф звонко вернулся на место. Хорхе раздвинул пиджаки в одном ему известном месте, обнажив узкую полоску зеркала, в которое пристально осмотрелся, пригладил волосы на голове, нахмурился, нашел неведомо где расческу и тщательно зачесался назад.
Потом испанец хохотнул, будто вспомнил что-то. Обратил нетерпеливые руки к платяной балке подруги, раздвинул благоухающие платья, и на открывшемся месте нашлось еще одно зеркало, только широкое и высокое. Волей Хорхе мы встали между ними, и минуту таращились в занятный эффект «бесконечного тоннеля с нескончаемым тобой», известный всем, кто когда-либо стоял между двумя зеркалами и заглядывал себе зеркальному за плечо.
– Пора! – выдохнул испанец.
Мужчины с треском вывались из гардеробной прямо под ноги замечательно симметричной Консуэллы. Изящные руки ее, с оттопыренными веером нижними тремя пальцами, двумя верхними воздушно держали фарфоровые кольца миниатюрных ручек крохотных кофейных чашек. Если в этом жесте и была нарочитость, головы испанца и его гостя все равно основательно закружились.
– Любимая… – выдохнул Хорхе, принимая чашку из ее рук топорной лапой.
– Ты взял солнечные очки, милый? – спросила женщина.
Я так же осторожно забрал в свои грубые ладони дорогой фарфор.
Испанка добродушно улыбалась нам обоим.
– Да. И да поможет нам кофе! – с верой в благое вскричал Хорхе и испил залпом.
Я вторил ему.
Мы шумно благодарили испанку, рассыпаясь щедрыми и искренними, как исповедь, комплиментами, и начали передвижение домашних тел в космической зависимости друг от друга в сторону нижнего этажа. Кофе оказался крепким и выровнял предательскую дрожь седьмого чая.
– Два часа, – вкрадчиво ударилось в их затылки, когда Хорхе взялся за дверную ручку двери.
– Три, милая, – ни тихо, ни громко отозвался испанец.
Они вышли на крыльцо, где вдруг разлился дождь. Консуэлла провожала их. Она коротко помахала Жене, он ответил ей улыбкой.
Арсений с Хорхе переглянулись.
– Кажется, кто-то говорил о дожде недавно, – удивленно констатировал он. – Что бы это могло означать?
Лицо испанца было озабоченно. Он силился не глядеть в сторону Консуэллы, которая тем временем проткнула его острым сложенным черным зонтом прямо под мышкой свежей рубашки. По-прежнему в пиджаке дяди щурился от солнца и дождя Андреа.
– Ты не хочешь уезжать? – попытался я угадать его сомнения, что шевелились на рябоватом щетинистом лице.
– Хочу, – подумав, честно ответил он. – Но ненадолго. Я знаю, она против, поэтому не хочу, хотя и хочу. Она хочет, чтобы я был всегда рядом, как, впрочем, и любая женщина. Знаешь… – Казалось, он говорил это и себе, и мне, притом будто в первый раз. – С ней я хочу быть рядом все время…
Зонт с элегантным треском распахнулся над ними, и, больше не оборачиваясь, с крыльца они переместились в машину.
– И вам не скучно? – спросил я уже в салоне, где потрескивала музыка и пахло смесью мужских парфюмов.
– Нам не может быть скучно, – убежденно ответил Хорхе, – у нас же любовь. – И они помчались за Светланой.
Позже Арсений много об этом думал и даже завидовал. Его обычные взгляды украдкой на женщину рядом во время банальных занятий досуга или быта чаще сводились к отрицанию возможного совместного уравнения с заданным условием «целая жизнь». Он олицетворял человеческую особенность, когда хочется отсутствия, а при целеустремленном наличии пропадает магия предварительной жажды. Не хватало житейской мудрости или сама по себе кройка личности была такова – ответ на эти вопросы лишь неторопливо формировался в пылком и холодном рассудке. Ему вспомнился период полового созревания, когда мальчишечьи движения в пространстве продиктованы немыми командами просыпающегося либидо, когда позже других узнавший о сути человеческого воспроизводства Арсений долго не мог понять игр сверстников на тему слепых, часто коллективных и тогда еще грубых прикосновений к сверстницам. Не мог понять узкую направленность подобного озорства, чьи химические предпосылки стали ясны гораздо позже, когда уже приблизилась взрослость жизнь и познались ее составляющие. Может быть, те же запоздалые эффекты и сейчас ставили его в тупик там, где прочие мужчины давно обнаружили источник вечного вдохновения или тепло усталого преткновения. Разность лиц и образов в настоящем убеждала в возможности исключительного выбора в будущем. С исследовательским рвением он всматривался в очередные глаза, и пальцы рук его проникались разной температурой очередных и следующих тонких пальцев, уши голодно впитывали разную частоту трогательных мнений о всевозможном.
Светлана, давно пребывая в лобби отеля, источала прекрасные импульсы темпераментной молодости и одновременно пребывала в гневливом образе скучающей личности. Она погрузила смуглое тело в белый до боли в глазах сарафан пуританской длины, открывающий малую часть крепких ног с вишневыми кончиками пальцев. Аспидную массу волос она рассыпала по узким плечам, губы тревожно поблескивали сдерживаемой яростью, заражаясь таковой от глубоких, почти пылающих миндалевидных глаз.
Испанец почувствовал электричество, что сгущалось подле его новых друзей. Хорхе рассыпался в комплиментах на двух языках, но вел себя при этом предельно учтиво, представившись изначально и придерживая свое хмельное туловище чуть поодаль.
Вернувшийся Арсений попробовал объясниться, но тут уже его язык принялся заплетаться и городить нечто несвязное, отчего он покраснел и замолк на полуслове.
– Мы опаздываем, – помог Хорхе, повернув обратно на улицу и приглашая всех короткими взмахами на фоне уже удаляющейся полосатой спины. – Закат не имеет привычки ждать кого-то, guys! И не выносит чужих сцен, как и я. Подеретесь ночью…
Несусвета впрыгнула в кожаное лоно салона и, устраиваясь поудобнее, мелодично заскрипела теплой обивкой вопреки сухому инфантильному скрипу чресл Хорхе на той же плоскости, что переглянуло меня с самим собой, соприкасаясь в мысли, что скрип кожи рознь скрипу кожи в зависимости от телесной составляющей и полового наполнения скрипящего.
– Женя, – представился Женя, пока испанец заговорил с кем-то по телефону.
Машина рванулась вперед, мы промотали пятнадцать минут за семь и оказались возле еще одного белого дома в несколько этажей. Он хлопнул дверью нам почти сразу, и в салоне оказалась еще одна ладная фигура со свежевыкрашенной в слепяще-белое головой, с большими детскими черными глазами и в белом коротком платье, прячущем талию и незначительную часть груди и ног.
– Admirable (Изумительная), – пылко выдохнул с переднего сиденья Хорхе, повернувшись к нам вполоборота и подмигивая мне, запертому в прекрасном плену между роскошными женщинами. – Tú erespreciosa! No te has olvidado de gafas de sol? (Ты великолепна! Ты не забыла солнцезащитные очки?)
Девушка, неулыбчивая по первому впечатлению, с чуть выдающимся подбородком и аккуратным носом, укоризненно смерила испанца взглядом, недоверчиво хмыкнула и представилась:
– Ракель.
Голос был очаровательно мятным, в нем чувствовалась возможность звенящей нежности и способность воспламениться до клокочущей ярости.
– Евгенио, – миролюбиво подмигнул всем в зеркало заднего вида добродушный Женя.
– Светлана, Арсений, – представились Светлана и я.
– Поспешим! – всполошился Хорхе, перебрасывая в мою сторону ополовиненную бутылку ирландского чая и серебристый портсигар. – Солнце начало клониться к низу, – указал он пальцем на действительно и незаметно устремившееся за кроны пальм солнце. – Esto mis amigos rusos, hablan inglés, no te ofendas, encanto, estamos contigo todo es que ya hemos hablado (Это мои русские друзья, я говорю по-английски, не обижайся, прелесть, мы с тобой все это уже обсуждали). – Хорхе был чувствительно пьян.
Скрип штофной пробки и шум портсигара наполнили несколько бокалов, курсирующих по салону автомобиля, все вдумчиво пригубили, переглядываясь и улыбаясь, точно знали больше других и друг друга. Даже Женя сделал короткий глоток, после чего принялся на смеси русского, английского, испанского и болгарского рассказывать про вечерние мероприятия шального острова.
Уши навострились, глаза распахнулись.
– Ничего не успеваю! Замедлится ли когда-нибудь время? – почти плаксиво выдал разом прояснившийся Хорхе, воспользовавшись паузой болгарина. – Так же, как оно когда-то ускорилось… Вдруг замрет, и образуется куча мгновений, чтобы пролистать старые фотографии или всласть почитать что-нибудь – долго и непрерывно… – Он удрученно сверился с часами, другой рукой зачесывая назад волосы, растрепавшиеся от ветра из окон.
– Куда едем? – Глаза Ракель воспламенились, когда она улыбнулась Светлане, а та констатировала редкий факт, что большая улыбка красивой девушки портила мягкость ее черт, точно полосуя лицо.
В тот момент я разглядел на лице Несусветы созвездие родинок тоже, это был Малый Ковш в миниатюре.
– Café del Mar, – с благоговейным придыханием обозначил Хорхе, когда машина выскочила за территорию старой крепости со звучным именем. Шепот колес под музыкальный шорох поволок их дальше по шоссе, мимо частых билбордов с визитной карточкой очередного клуба, рекламой артистов и их крикливыми фото. – Мы должны проводить солнце, встретить закат. Есть среди нас настолько сумасшедший, что выскажется против? Нет таких? Gracias a Dios! (Слава богу!)
Окна были приспущены, тепло катящегося вниз испанского солнца, наложенного на уравнение ветра и Средиземного моря, выткало выразительно мирный фон. Только скорость провоцировала движение лиц навстречу клубам времени под счастливую дрожь разных ресниц.
Все разговаривали. Русский перемешался с английским, иногда сталкиваясь с болгарским и испанским. Смех был общий – на одном природном языке. По преимуществу выспрашивали русские, им было интересно все, а прочие вставляли свои реплики в редкие, еле заметные паузы. Ракель говорила совсем мало, она предпочитала удивленно разглядывать всех, часто улыбаясь, что опять ломало в щепу ее правильные черты, и это уже заметил я.
Пока крутились в переулках Сан-Антонио, солнце присело еще ниже, щурясь и щуря уже близь крыш домов. В одном из узких переулков Евгенио мастерски запарковался в единственное свободное место. Музыка затаилась под его пальцем, диалоги стихли так же неожиданно.
– Приехали, – сказал болгарин и оказался на улице.
Все тоже высыпались на горячий асфальт, поглядывая в сторону солнца, что неуклонно стекало, из переулков доносилась электронная музыка, зазывно пахло сиренью. Двоим это показалось галлюцинацией. Бутылка ирландского чая опустела здесь же, прямо на обжигающем капоте, вместе с серебристым портсигаром, который тщательно потрясли над стаканами, перевернув вверх дном. Рты оросились, ноги – длинные, тщательно выбритые и кривые, волосатые – с удовольствием выпрямились, и целого мира стало мало. С той же стороны, что и музыкальные звуки, кокетливо проглядывала искристая синева моря.
Ракель оказалась самой длинноногой, о чем Хорхе не преминул ей поведать на испанском, чтобы никого не обидеть. Та вспыхнула от застенчивости и нарочитости комплимента, призванного омыть некие шероховатости в недавнем прошлом их отношений, соль которых знали только они.
Ярость щек не скрыла даже косметика.
Все оказались в солнечных очках.
– В этом свинском шовинистском мире женщина не может побыть просто человеком, – просторно улыбаясь крупными красивыми губами, покачала головой Светлана в знак солидарности с блондинкой, – ее все время заставляют быть женщиной. Посмотри…
– Как и мужчину, – с их встречи в лобби, Арсений заметно оживился, стремясь телом в сторону плещущейся музыки неподалеку и таща за собой тело спутницы. – Те же самые женщины заставляют нас всегда быть мужчинами. Только попробуй побыть просто человеком, тут же начинается – «импотент или тряпка». – Пришлось повторить это на английском. Все почувствовали важность сказанного и после хохотнули, коротко, но задорно.
– Никто вас не заставляет, – звонко не согласилась девушка на русском. – Вы сами хотите этого. – Переглянувшись почти со всеми, она перевела на всем понятный.
– Ровно настолько, насколько и вы… – Я развел руками, приглашая присоединиться.
Всей группой ибицилы высыпались из-за угла протяженной набережной, сложенной из камня, поверх накрытой крепкой, белой, плотно подогнанной доской и чуть дальше – квадратной плиткой цвета шамуа.
Был восторженный июль в своем начале, когда медлительные в работе испанцы только заканчивают вбивать последние гвозди в доски, первый гвоздь в которые вколотили в мае.
Над головами редко волновалось белое тканое подобие крыши, положенное на металлический разветвленный каркас и старинные балки перекрытий. Так всепланетно известное «Café del Mar» разделяло редкие дожди и своих посетителей. Дерево вибрировало от множества ног, человеческий гул перекликался с вкрадчивым шумом беспечной Адриатики и воплями птиц о скуке. Множество маленьких светлых столов, обрамленных квартетами млечных стульев, простиралось в обозримую даль, большинство их было занято, музыка медленно крепла от композиции к композиции. Чем ближе был бар, тем больше разного люда роилось. Первопричиной же этого, как всегда на острове, было иссякающее присутствие издревле почитаемого существа, имя которому – Солнце.
– Сюда! Сюда! – Эксцентричный Хорхе опередил прочих, нацеливавшихся на чудом освободившийся столик недалеко от бара, поближе к солнцу, к видам на море с россыпью алебастровых яхт и лилейных лодок.
Синяя пропись легендарного названия высилась прямо над нами, ткань навеса шелестела на ветру. Под весом каждого из нас по-разному скрипнул стул, снова провоцируя размышления о разности скрипов одинаковых предметов в зависимости от половой принадлежности севшего тела.
– И в зависимости от принадлежности глаз, на это смотрящих, и ушей, это слышащих, – согласился с ним испанец, когда Арсений чуть позже поделился своим наблюдением.
Особым движением Хорхе привлек официанта и бойко его снарядил в поход за напитками.
– Кувшин сангрии белой. – Хорхе перехватил взгляд Ракель. – И красной кувшин. Ирландского чаю – четыре раза по сто, просто чаю – четыре чашки… С нашей стороны великолепные чаевые. Может, кто-нибудь голоден? – Большеглазые лица друзей в последнюю очередь выглядели голодными. – Может, салатов кому-нибудь?.. – Он засмеялся. – К примеру, фруктового? А может, боливийского?.. – Все заулыбались, зеркаля друг друга, но от салатов отказались.
Медлительный в движениях, однако нервный в смехе официант, ухая, отплыл в сторону бара сквозь сгущающуюся толпу. Он был смугл, очень худ и завидно молод. Галдящий на разный лад многочисленный люд был подкрашен солнцем, преимущественно гладкокож, обернут в цветные тряпочки, называемые одеждой, развесел, общителен и улыбчив. С различным количеством природной и не только химии в молодой крови, с гелем и без него в волосах. Все с умеренным интересом разглядывали друг друга, излучаемая атмосфера добра перекликалась с той, в которую все погрузилось. Кто-то ел, кто-то пил, недалеко кто-то смеялся чуть громче, чем принято, многие курили, на большинстве столов в различной посудине таял лед. Фоном всему этому было падающее в море солнце, окладистый бриз, треплющий молодежь за нежные щеки, и явное пышное ощущение осмысленного безделья, когда двигателем разноречивого трепа является ленивое созидание.
– Это же Вагнер… – распознал в музыке нечто дотоле слышанное Арсений. Говорил он по-русски.
Все сфокусировались на нем, усмирив незатейливую полемику обо всем сразу на всех языках. В ту секунду все понимали друг друга на любом.
– Думаешь? – взбил бровные дуги испанец и вздрогнул, так как зонт его сорвался со спинки стула и хлестко упал на деревянный пол.
– Плачущая скри-и-ипка, – блаженно протянул Арсений, теперь он был уверен. – Ее не спутаешь ни с чем. Конечно, в обработке, но, несомненно, он. Вагнер…
– Красиво. – Светлана больше других все это время была в трепещущемся звуке, и скрипичный плач покорил ее еще в момент выхода на набережную.
– Полет Валькирий. – Память моя резонировала непривычно, выдавая неожиданно, без предварительных осмыслений.
Все тут же вспомнили, всплеснули руками и по-взрослому переглянулись.
Море нежно волновалось.
Все незаметно стало смуглым, даже отчетливые блондинки и лед на каждом втором столе. Взгляды, защищенные очками, каждый сам по себе собрались на солнце, его становилось меньше и меньше. Далекое, оно стало крошечным, приобрело ядовитый цвет, тут же сменившийся нежно-оранжевым. Солнце тонуло в море все откровеннее. Вагнер уверенно и крепко охватил уши, публика глубоко задышала.
Появился официант с небольшим подносом, уставленным заказами.
– Пожалуйста. – Лицо его было флегматичным, как у буддиста.
Хорхе распростер руки, приглашая нас вооружить ладони стеклом. Ветер шевелил его слабые волосы и рукава рубашки. К своему удивлению, я увидел, что его прежние запонки-часы исчезли, вместо них синхронно раскидало кривые лучи пламенное половинчатое солнце. Мы выпили белой сангрии, удивляясь дару Вагнера писать в XIX веке столь высокооктановую музыку.
– Как Гауди… – проснулась Ракель, оживившись и только, но успев стать ослепительной. – Как он в то время мог так? Всегда думаю об этом, когда вижу его работы. И когда не вижу… Уверена, он знал какую-то тайну… – Она жила в Барселоне.
– Гауди… да-а-а… – протянули все, каждый был искренен до благоговения.
– А Ван Гог… Они жили почти в одно время. Кто думал об этом? – болгарин Женя сказал это по-испански, затем по-болгарски, смысл ожил почти сразу. – Он был глубоко в себе, когда отрезал ухо…
– Разные страны, – Хорхе не спорил, но предлагал задуматься. – Это был вирус? Или спор с самим собой? Или еще с кем-то… И кто неосмотрительно поставил на кон ухо?
– Нет. – Светлана думала о том же, о чем и Женя. – Это было расширенное сознание. Остальное спорно, чтобы о нем говорить. – Фраза собралась на английском, каждый вдумался, и глаза озарялись в разное время, по мере понимания.
Светлана почувствовала общее уважение.
Потом Женя.
– Что только ни расширяет сознание… – встрепенулась опять Ракель, явно не спрашивая, и вопреки ожиданиям перечислила: – И любовь, и сон во много часов, и спорт вчера, и мальчик вчера, который ухаживал. – Лицо Хорхе дернулось, все, заметив это, вспыхнули улыбками. – И даже свежевыжатый сок. Или завтрак, приготовленный им или для него.
– Выпьем… – по-испански поспешно молвил Хорхе.
Все уверенно выпили.
Это была сангрия красная, она приятно взволновала каждого, все снова услышали Вагнера. Протяжные вздохи родились за столом.
– Как испанцы так умеют?.. – восхитился я. – Она везде разная, везде! Но вне Испании она отвратительна, ее готовят только по инструкции. В природной карте она прописана только у испанцев. Прочие лишь подражают. – Они переглянулись со Светланой. – Вас не надо учить этому, испанцы просто знают, какой сангрия должна быть! – Пришел мой черед выговориться длинно.
– Как итальянцы и пицца, – поняла Ракель.
– Как русские и водка… – поняла опять Ракель, но теперь все посмотрели на нее осуждающе.
– Как русские и вода! – попытался помочь ей Хорхе маскировкой.
– Как кто угодно и что угодно… – Евгенио, невинно улыбаясь, разрушил системность.
– Да-а-а… – протянули все, переглядываясь и одаривая Женю молчаливым уважением.
Скрипка взмыла от диминуэндо до крещендо, все пылко выдохнули, и каждого растоптали армии мурашек.
Солнца осталась совсем чуть, кругом заволновались, привставая, кораблики на воде замерли, подогретые дальним пламенем, взлетели несколько фотовспышек – то группы красавиц разных стран увековечились в вечернем.
– Как красиво! – под стать запылал Арсений. – Красота природная и человеческая… – Он смотрел на Светлану, которая вспыхнула и стала еще красивее.
Она засмеялась, у сидящих рядом и не очень перехватило дыхание. Она была настолько своя и настолько вовремя, что потом рассмеялся тоже каждый, радиусом в несколько столов. Кто-то захлопал, Вагнер расслабился, солнце раз – и утонуло, стало смугло и весело. Почти каждый выпил из стекла на своем столе, а на нашем закончилась сангрия красная, и опытная рука разлила белую.
– Мальчики, мальчики! – вскочила Ракель на длинные худые ноги. – Девочки к носикам! – Она подмигнула Светлане, и обе ведьмы растворились в воздухе.
– О! – Хорхе показалось последнее неожиданным, он откинулся на стуле и провокационно подхватил виски. – Кто-нибудь верит глазам своим? – Взгляд его блуждал.
– Прекрасно, что они способны на подобное… – глубокомысленно изрек Арсений.
Народ взволновался. Уходящее солнце будто дало команду, и голоса усилились, кто-то встал, уходя, кто-то, напротив, пришел и сел. Две громкие итальянки с большими диоптрическими очками на свежих лицах, острыми губами стремительно переговариваясь, перемежая реплики смешками, взбивали просторные юбки сильными бедрами и ураганно пронеслись мимо, раскачав жидкости в емкостях и мысли в недлинно остриженных черепах.
– Если бы я не был тем, кем был, а именно бизнесменом, я хотел бы заниматься абсолютно другой – инфантильной – работой. Быть мастером педикюра, при этом всех старух я отправлял бы к ассистентам, а сам занимался бы дивными молодыми ножками с розовыми пятками, – признался Хорхе, проводив чужую молодость и дерзость липким взглядом. – Черт подери, какие у нее шикарные, какие ухоженные прекрасные ноги!
– О как ты любишь женщин, – констатировал я с улыбкой подлеца.
– Их все любят, – убежденно согласился Хорхе. – При этом я женат и на самом деле уже больше таращусь и бесцельно флиртую. – Он замер, поймав глазами глубинное декольте спины короткого черного платья жгучей англо-саксонской молодки.
– Больше? – пытался ловить его и Евгенио.
– Больше женских ног я люблю только женские спины. – Спина действительно была красивой, несмотря на широкие плечи, ее очаровательная мимичность вела свою немую беседу с каждым взглядом, что рискнул задержаться. – В них столько разных ликов… Там и эротика, и природа, и изящество, и еще что-то – неземное. А обращал внимание, что красивые ноги – только у женщин?
– Если ты не женщина, так и есть, – пожал плечами я, прикасаясь губами к белой сангрии. – Все это в голове, игры разума и природы, бесноватой смеси…
– Или бесноватой плоти… – сделал свой вывод испанец, расстегивая на рубашке очередную пуговицу, отчего его строгий вид стал небрежным. – Она виновата во всем, что видится красивым, в том числе разность скрипов… – подмигнул Хорхе мне.
Под аккомпанемент этой фразы вернулись девушки, загадочно улыбаясь. Они одновременно сели на скучающие стулья, подведенные глаза промокнули каждого рядом, а губы прикоснулись к жидкостям в подкрашенных помадой бокалах.
Хорхе, покачиваясь на сиденье, точно ему было его мало, хмельно вперился в незаметно подошедшую официантку, замечательно непропорциональную в области глянцевой улыбки и выпуклого джинсового зада. Ее вопрос о нужде в чем-либо стихийно утонул в переплетении диалогов, что роились в густом пространстве кафе.
– Замечательная задница, – беспардонно заявил ей испанец, дрожащим взглядом потискав девушку. – Уверен, вам отлично на ней сидится, мягко и удобно. Все время думаю, как сидят девушки, у которых попы нет, это ведь, наверное, больно? – Он разминулся глазами с каждым, словно ушел в себя. Мне понравилось, что, несмотря на нетрезвость, он чутко понимал возможные развития мыслей окружающих. – Как они справляются с этим, как живут с постоянной болью, с неудобством? Вертятся постоянно, я думаю… – Хорхе глянул на смутившуюся пришелицу, что вдруг осмыслила подслащенное комплиментом хамство, – на одном месте. Злятся, вымещая зло на мужчинах. Уверен, многие психологические причины разладов коренятся в этом или чем-то подобном…
Хорхе опять уклонился от взглядов и опять было открыл рот… Но тут все замерли. Испанец с приподнятым стаканом ирландского чая и куском какого-то слова, застрявшего в зубах, жутковато улыбнувшаяся Ракель, скосившая взгляд на Арсения, и сам он, имевший вид почти отрешенный, с потухшим взглядом, обращенным внутрь. И Светлана, в тот фотогеничный момент ставшая самой красивой на набережной, улыбающаяся чисто и широко, во всю возможную искристость зубов, с чуть вспенившимися на ветру волосами, с лукавой морщинкой на аккуратном носу. И официантка, уже уклоняющаяся в сторону, но мысленно еще повторяющая нескромную тираду незнакомца, отчего углы ее рта вели себя по-разному, одновременно радуясь и раздражаясь.
– И счет, пожалуйста, – крикнули ей в спину за секунду до того, как все замерли.