Он с видимым сожалением покачал головой.
— Не понимаю, о чем вы говорите. Меня это совсем не интересует, я
ничего об этом не знаю.
— Ну хорошо; а перед тем вы говорили о вашей семье. Не будет ли вам
лучше, если они заинтересуются нашими идеями и присоединятся к работе?
— Да, пожалуй, — опять раздался неуверенный голос. Но почему я должен
об этом думать?
— Да ведь вы говорили, что вас пугает пропасть, как вы выразились,
растущая между вами и ними.
Никакого ответа.
— Что вы думаете об этом теперь?
— Я ничего об этом не думаю.
— А если бы вас спросили, чего вам хочется, что бы вы сказали?
Опять удивленный взгляд.
— Мне ничего не нужно.
— И все-таки, чего бы вам хотелось?
На маленьком столике подле него стоял недопитый стакан чаю. Он долго
смотрел на него, как будто что-то обдумывая, затем дважды посмотрел вокруг,
снова взглянул на стакан и произнес таким серьезным тоном и с такой
серьезной интонацией, что мы все переглянулись:
— Думаю, мне хотелось бы малинового варенья!
— Зачем вы его спрашиваете? — прозвучал из угла голос, который мы с
трудом узнали. Это говорил второй 'объект' опыта. — Разве вы не видите, что
он спит?
— А вы? — спросил один из нас.
— Я, наоборот, пробудился.
— Почему же он заснул, тогда как вы пробудились?
— Не знаю.
На этом опыт закончился. На следующий день никто из них ничего не
помнил. Гурджиев объяснил нам, что у первого все, что составляло предмет его
обычного разговора, тревог и волнений, заключалось в личности. И когда
личность погрузилась в сон, ничего этого практически не осталось. В личности
другого было много чрезмерной болтовни; однако за личностью стояла сущность,
знавшая столько же, сколько и личность, и знавшая это лучше; и когда
личность заснула, сущность заняла ее место, на которое имела гораздо больше
права.
— Заметьте, что против своего обыкновения он говорил очень немного, —
сказал Гурджиев, — но он наблюдал за вами и за всем происходящим, и от него
ничего не ускользнуло.
— Какая же ему от этого польза, если он ничего не помнит? — спросил
кто-то из нас.
— Сущность помнит, — ответил Гурджиев, — забыла личность. И это было
необходимо, иначе личность исказила бы все и все приписала бы себе.
— Но ведь это своего рода черная магия, — сказал кто-то.
— Хуже, — возразил Гурджиев. — Подождите, вы увидите вещи похуже.
Говоря о 'типах', Гурджиев спросил:
— Замечали вы или нет, какую огромную роль играет 'тип' во
взаимоотношениях между мужчиной' и женщиной?
— Я заметил, — отвечал я, — что в течение своей жизни каждый мужчина
вступает в контакт с женщиной определенного типа, и каждая женщина вступает
в контакт с мужчиной определенного типа, как если бы для каждого мужчины был
заранее установлен особый тип женщины, а для каждой женщины — особый тип
мужчины.
— В этом заключена значительная доля истины, — сказал Гурджиев. — Но в
вашей формулировке слишком много общих слов. В действительности, вы видели
не типы мужчин и женщин, а типы событий. То, о чем говорю я, касается
подлинного типа, т.е. сущности. Если бы люди жили в сущности, один тип
всегда находил бы другой, и никогда не происходило бы неправильного
соединения типов. Но люди живут в личности. Личность имеет свои интересы и
вкусы, не имеющие ничего общего с интересами и вкусами сущности. В нашем
случае личность есть результат ошибочной работы центров. По этой причине
личности не нравится как раз то, что нравится сущности, а нравится то, что
не нравится сущности. Здесь-то и начинается борьба между личностью и
сущностью; сущность знает, что она хочет, но не может этого выразить…
Личность не желает и слышать об этом и не принимает в расчет желания
сущности. У нее свои собственные желания, и она действует по-своему. Но ее
сила не идет дальше данного момента. И по его прошествии двум сущностям так
или иначе приходится жить вместе, а они ненавидят друг друга. Тут не поможет
никакой образ действий, всегда берет верх и решает тип, или сущность.
'В этом случае ничего не удается сделать при помощи разума или расчета.
Не поможет и так называемая любовь, потому что любить в подлинном смысле
механический человек не может: в нем что-то любит или не