Впереди меня большая тёмная комната, можно сказать, зал. В самом дальнем конце этого зала видна приоткрытая дверь. В проёме темно, ничего не разобрать. Пол комнаты очень странный, весь в квадратах, как старый плиточный линолеум. Только в центре каждой плитки торчит острый шип, миновать который ступнёй невозможно – так или иначе, нога соскальзывает на этот острый шип. Он колется больно, приходится терпеть. Мне надо пройти сквозь этот зал и дойти до дальней двери. Это больно, но иначе невозможно. Какая-то мощная сила заставляет меня поднимать ноги и опускать их на квадраты, в центре которых торчит этот острый шип.
Но, когда я только чувствую укол в ступню, шип исчезает и превращается в мягкую подстилку, на которую можно опереть вес моего тела и перенести другую ногу вперёд, на следующий квадрат с острым шипом в центре. Так я медленно иду, усилием воли преодолевая острую, но кратковременную боль в ноге и гадая, что же там, в дальнем дверном проёме?
Этот загадочный детский сон стал символом всей моей жизни. Нельзя обойтись в ней без боли физической и душевной, но идти надо. А боль не так страшна, как она выглядит вначале, когда видишь эти острые шипы. Так я и шёл, наступая на эти колючки, которые становились опорой для моего движения вперёд. Но тогда, в детстве, самым заманчивым было не это чудо превращения острого шипа, причиняющего острую боль, а та загадка, что же было там, за дальней дверью, ради чего надо было вытерпеть пусть не сильный, но все-таки укол острого, как игла шипа?
Что же там, в темноте дальнего дверного проёма? Что же там? Со временем этот вопрос только обостряется и встаёт ещё круче, потому что понимаешь, что там, за самой дальней дверью, которую не миновать точно также, как и острые шипы, что-то есть. Там не пустота и не чернота, которая видится таковой, пока ты на свету, там опредлённо что-то есть. Весь смысл движения сквозь жизнь в конце концов сводится к тому, чтобы узнать, а что же там, в черноте проёма самой дальней двери вашей жизни. Что же всё-таки там?