При этом оставался важнейший момент: и в Китае, и в исламском мире, и в позднем Средневековье Европы – везде возникали фигуры тех, кто не разделял научный поиск и религиозное мировоззрение, но, напротив, видел в упорядоченности мироздания доказательство существования высшей воли. Так начало вырисовываться ядро будущей систематической науки: исследования, основанные на логике, наблюдениях, опытах, но при этом отнюдь не обязательное отрицание Бога. Разумеется, такие ученые сталкивались с разными интерпретациями веры: они могли быть мусульманами, христианами, последователями конфуцианства, синкретических культов или, как нередко бывало в эпоху Возрождения, сочетать официальное христианство с веяниями неоплатонизма и герметической философии.
В христианской Европе накануне Возрождения существовала сложная атмосфера: с одной стороны, Церковь как институт нередко препятствовала вольнодумству, с другой – многие видные епископы покровительствовали скрупулезному изучению античных текстов, пусть и в «правильном», с их точки зрения, толковании. Поэтому с началом Ренессанса (XIV–XVI века) пришло время для активной переоценки Античности. Переводы Платона и Аристотеля уже были на руках у ученых, и в ряде городов – Флоренция, Падуя, Болонья, Париж, Оксфорд – формировались кружки, где увлеченно обсуждались математические и философские трактаты. И хотя у нас иногда создается впечатление, что Ренессанс носил светский характер и противостоял религии, в действительности большинство ученых оставались верующими. Взять, к примеру, Николая Коперника (1473–1543), каноника Фромборкского капитула, который был глубоко религиозным человеком и при этом создал гелиоцентрическую теорию. Или Михаила Сервета (1511–1553), врача и теолога, горячо и, к сожалению, трагически пытавшегося соединить медицину, библейские тексты и новое понимание кровообращения. Европейская наука во многих случаях рождалась в сердцевине богословских обсуждений.