Шёл между дыханием и сном, между прошлым и грядущим. А за ним тянулся след – не тени, а мысли, что родилась в нём: Что есть смерть, если я иду к ней и не исчезаю?
И вот он дошёл. Перед ним – Дом Смерти.
Ворота – не из железа, а из сна.
Ветер пах костром и лотосами, и воздух был густ, как ритуальный дым. Он вошёл – а там пусто. Яма, владыка Смерти, ушёл к Богам.
И мальчик сел у порога, как нищий у чужого дома. Так сидел он три дня и три ночи.
Солнце вставало и гасло, и даже птицы перестали петь – будто боялись вспугнуть его терпение. И тогда вернулся Яма.
И увидел мальчика, тихого, как мысль о бессмертии. И в голосе Смерти зазвучало удивление: – Кто осмелился ждать меня, когда даже Боги обходят стороной?
Ты ли, мальчик, не дрогнул, сидя у порога небытия? И началась их беседа – не о жизни и не о смерти, а о том, что глубже обеих.
Искушения Ямы.
Двери Дома Смерти раскрылись тихо, словно ветер распахнул страницу древней книги, и в проёме возник Яма.
Не чудовище, не мрак – нет.
Он был спокоен, как сама тень, что знает: всё под ней когда-то ляжет.
На лбу у него светилась тишина.
На губах – улыбка, в которой пряталось знание конца и начала.
Он взглянул на мальчика – и впервые за многие века в его сердце шевельнулось удивление. Потому что мальчик не трепетал, не кланялся, не просил жизни. Он просто сидел, сложив руки, словно медитировал на само ожидание. И тогда Яма сказал, голосом, в котором сквозило нечто древнее, как шум океана:
– Три ночи ты провёл в моём доме без хлеба, без сна, без страха.
Как жертва, что сгорает не во имя жизни, а ради истины.
Проси три дара, Начикетас, – и пусть смерть исполнит желание живого.
И мальчик ответил:
– Первый дар: пусть мой отец забудет гнев, и когда я вернусь, пусть его сердце узнает меня, как восход узнаёт рассвет.
И Яма кивнул.
– Да будет так. Гнев человека – это лишь дым от огня, что не умеет гореть в радости.
Пусть дым рассеется.