И вот однажды – мальчик, сын Брахмана, в чьих глазах спал огонь древнего знания, – решил дойти до самого конца дыхания и спросить: «Что там, за последней праной?»
Так началась великая беседа между жизнью и её тенью. Между дыханием и безмолвием.
Между сыном Брахмана и самим Ямой – хранителем предела. Говорят, в ту ночь он сидел в пранаяме, и дыхание его стало настолько тихим, что даже ветер не мог отличить вдох от выдоха.
И тогда Яма сам пришёл к нему – не как страшный бог, а как отражение того, что молчало в каждом живом существе.
– Ты звал меня, – сказал Яма.
– Я не звал, – ответил юноша, – я просто перестал дышать.
И вот ты – пришёл. Так началась Катха о Смерти и Дыхании, где смерть говорит голосом праны, а жизнь – голосом молчания. Внимай же читатель мой – Катхи, о древней мудрости, что зовутся – Упанишады.
КАТХА-УПАНИШАДА.
Дом Смерти.
Ночь в Индии – не такая, как у людей.
Она – как забытая мысль Бога, тихо опустившаяся на землю.
Всё живое спит, а только в сердце мальчика по имени Начикетас горит маленькое пламя – не от костра, не от лампы, а от вопроса, который не гаснет. Отец его, мудрец Ваджашравас, приносил жертву – коров, старых, сухих, уже без молока. И мальчик стоял рядом, смотрел, как тлеет дым, как жертвенные зерна шипят в огне. И вдруг будто кто-то прошептал ему – не человек, не Бог, не ветер – а время само: «Смотри, Начикетас, чем жертвует человек, когда боится отдать живое». И тогда мальчик – не удержался. Он подошёл к отцу, голосом прозрачным, как вода:
– Отец, кому отдашь меня?
Старик, не желая слышать, отмахнулся.
Но мальчик повторил – трижды.
А третье слово было сказано уже не ему, а самому Закону Вселенной, который слышит, когда спрашивают искренне.
Отец, раздражённый, сказал сгоряча:
– Тебя – Смерти!
И всё вокруг вдруг замерло.
Как будто мир услышал древнее имя, которого боятся даже Боги.
И Начикетас пошёл.
Не от страха – а потому, что слово было сказано, и слово есть путь.
Шёл он долго, сквозь сумрак миров, где звёзды висят, как лампы в забытых храмах.