Катха первая. О том, как Атман заговорил в дыхании.
Ночь стояла густая, словно сама задумалась.
Воздух был неподвижен, и даже звёзды, казалось, не сияли, а слушали что-то неслышимое.
Тогда человек, уставший от мысли, лёг, не для отдыха, а для забвения, – и впервые услышал, как тишина дышит.
То было не дыхание тела. Нет.
То был звук, которому нет имени, звук, из которого потом вырастут слова, молитвы и мантры.
Он был подобен гулкому эхy в пещере, где никого нет, и всё же кто-то отвечает.
И человек понял: этот кто-то – Он сам, только другой, глубже, как отражение в воде, что смотрит снизу вверх и знает больше, чем тот, кто глядит сверху.
Атман заговорил не голосом – дыханием.
Каждый вдох стал вопросом, каждый выдох – ответом.
Мир исчез, как рябь на реке, и остался только ритм.
Так началась йога. Йога – не движение тела, а возвращение к тому мгновению, когда всё ещё не было разделено:
сон и бодрствование, свет и тень, мысль и её отражение. Там же, в этом дыхании, родилась пранаяма. Она – мост между Атманом и тем, кто ищет его, между звуком и тишиной, между гипнозом мира и пробуждением души.
Ибо гипноз – не тьма, а завеса, которую Сам Брахман набросил на свои очи, чтобы видеть Себя множеством лиц. Когда завеса становится прозрачной, человек понимает: он не спит – его спит Вселенная. Сны тогда становятся как птицы: одни летают низко, к земле, другие – поднимаются туда, где нет форм.
А в самых редких снах, в тех, где человек осознаёт, что спит, открывается тайный храм дыхания, и в его сводах звучит древняя песнь без слов – это Атман вспоминает самого Себя через дыхание человека. И если в тот миг он не испугается, не попытается «проснуться», а просто выдохнет – в его дыхание войдёт сам Брахман. И тогда йога станет не практикой, а состоянием, сон – не иллюзией, а дорогой,
звук – не вибрацией, а дверью, и всё сущее – одним непрерывным сном Бога.
Катха вторая. О звуке, что помнил Бога.
Говорят, в начале не было ни света, ни мрака, ни тишины – только ожидание.