река всё так же текла, собаки лаяли, а дети смеялись.
Но всё это теперь было священно, потому что за каждым движением он видел дыхание Брахмана. Он пошёл по дороге, а следы его не касались земли – потому что в нём уже не было «идущего».
Была лишь песня, что идёт сама собой,
и в каждом шаге звучало: «Нет ничего, кроме Меня. И всё – это Я».
Когда он исчез за поворотом, ветер поднял пыль, и в её танце можно было различить форму – не лица, не тела, а сияния, в котором растворялись все различия между жизнью и смертью. И с тех пор говорят: всякий, кто однажды услышит внутри себя ту же песнь, уже не умрёт – потому что он вспомнит, кем поёт Вселенная.
Катха-упанишада – слова ученика, говорящего спустя века.
Говорят, после того как Начикетас вернулся из Дома Смерти, ни одна трава не осмеливалась ломаться без смысла, ни один лист не падал напрасно. Мир, казалось, стал внимательнее.
Даже молчание в лесу обрело достоинство молитвы. Он больше не учил – потому что знание, что обрёл он, не передаётся словами. Он просто сидел у реки, и рыбаки, проходя мимо, чувствовали – вода течёт иначе.
И те, кто не знал его имени, останавливались и говорили:
– Здесь дышит не человек, а само дыхание.
Слух о нём разнёсся далеко – и приходили цари, жрецы, нищие, все с одним вопросом:
– Что есть Я?
Он смотрел на них долгим взглядом – в нём не было ни мысли, ни различия, и тот, кто мог выдержать этот взгляд,
вдруг видел, что всё вокруг дышит одним сердцем. Он говорил мало. Иногда только шептал, и то не людям, а ветру:
«Не бойся быть тенью.
В каждой тени прячется свет, который ещё не осмелился выйти». И однажды он исчез.
Не умер – растворился, как запах лотоса растворяется в воздухе, не оставив тела, но оставив вибрацию узнавания,
что с тех пор живёт в каждом дыхании.
Ученики говорили:
– Он стал эхом между мирами.
Когда мы молчим – он отвечает.
Когда умираем – он встречает.
И я, последний из тех, кто слышал его без слов, пишу эти строки не чернилами, а пеплом памяти.
Пусть тот, кто читает, узнает не историю, а самого себя в этих тенях и лучах.