На этом пути нас подстерегают ловушки. Можно, как юноша Кай, услышав песню о лодочнике, броситься убивать его во внешнем мире, не поняв, что истинный, «левый» лодочник, предательский перевозчик душ, сидит внутри нас самих. И задача – не просто убить его, но стать самому и Лодкой, и Лодочником, и самой Переправой. Можно, как искатель из притчи о пчелином яде, так увлечься «растворением» в мистическом опыте, что потерять себя, стать лишь пустым сосудом, из которого будет пить Неведомое.
Эта книга не дает легких ответов. Она ставит вопросы и указывает направления. Она подобна сну с Милорадом Павичем, где на вопрос о тройственной структуре изначального звука «АУМ» следует не ответ, а приглашение: «об этом, мой друг, мы поговорим в другой раз… Или во сне». Она похожа на путешествие Винни-Пуха и Пятачка в пустоту, где выясняется, что даже у пустоты есть стены и двери, и очень важно не заблудиться и не войти в чужую пустоту, например, в пустоту ночного мотылька.
В конечном счете, эта книга – о границах. О границах познания, где наш разум, мыслящий в терминах и отношениях, дает нам лишь «явление, а не истину». Где слова умирают, едва родившись, а истина выражается лишь в антиномиях. О пределах алфавита, где последняя буква, Тав (X), есть Неизвестный Конец, а первая, Вав (Y), – Невыразимое Начало, и нам остается лишь «пляска» хвалы вокруг этой тайны.
Именно поэтому, возможно, гениальное всегда наивно, как утверждал Шеллинг. Не потому, что оно не знает, а потому, что оно, пройдя сквозь все сложности, возвращается к прямому, детскому, не замутненному рефлексией взгляду. К тому взгляду, которым младенец-философ читает Вольтера, которым мальчик Боря видит в пищевой цепочке у пруда неразрешимую для взрослой морали драму, которым ребенок смотрит на месть епископа у Бунюэля, видя в ней не грех, а завораживающую завершенность гештальта.