Воля Сына, казалось, знала путь. Но потом раздался крик, пронзивший века: «Боже мой, Боже мой! Для чего Ты меня оставил?»
Что это было? Сбой в Аркане? Миг, когда Сын ощутил не присутствие Отчей Воли, но Ее отсутствие? Или Его воле, воле Отца, было дано «другое направление», как туманно намекал философ? Не была ли то Резигнация Самой Высшей Воли, в которой уже не осталось места для Сына, для мира, для меня?
Чаша на алтаре пульсировала, маня и отталкивая. Выпить ее – значит утвердить свою волю к жизни, принять страдание, продолжить цикл. Отказаться… но как? Просто отвернуться? Это слабость Гленвилла. Сказать «Да будет Воля Твоя»? Но чья? И что, если эта Воля – и есть та самая Пустота, то самое «Ничто», которого так страшится наша природа, наша воля к жизни?
Задача стояла передо мной, сложнее любого лабиринта Минотавра, опаснее любого драконьего логова. Узнать, как умереть, чтобы не умереть снова. Узнать, как совершить Резигнацию, не став при этом просто еще одной горсткой пепла в Саду Угасших Воль.
Шопенгауэр был прав. Этот Сад Пепельных Роз, да и весь мир за его призрачными оградами – лишь объективация Воли. Беспрестанное стремление без цели, вечная погоня за ускользающим удовлетворением, воплощенная в камне, прахе и увядших кристаллах желаний. Субъект и Объект – я, смотрящий на Сад, и Сад, отражающий мою (и всеобщую) неутолимую жажду бытия – вот последняя, самая тонкая завеса перед… чем?
«Пред нами остается, конечно, только ничто», – прогремел в сознании голос философа, лишенный иллюзий. Ничто. Пустота. То самое Небытие, которого моя природа, сама сотканная из Воли к Жизни, страшилась больше огня и пыток. Этот страх был липким, он оседал инеем на пепельных розах, он сгущался в тенях под вековыми липами и тополями, о которых писал Бальмонт в своих стихах, чьи строки теперь прорастали сквозь почву Сада:
«Вижу я цветы заброшенного сада,
Липы вековые, сосны, тополя.
Здесь навек остаться надо,
Здесь приветливы поля»