МелтА! – Слово, живое, вибрирующее, сирийский поток смысла.
ὁ λόγος (хо ЛОгос!) – Разум, Замысел, всепроникающая Мысль.
ТАпас! – Жар творения, аскеза, порождающая сила.
ТАмас! – Изначальная Тьма, инертность, потенциал всего.
Они не спорят. Они есть. Одновременно. Сливаясь и разделяясь, как цвета в калейдоскопе. Какое из них – Первое? Какое – Изначальное?
Мысль бьется, как птица в клетке из звезд: может, вся мудрость, данная человеку – лишь в этом? В умении задать вопрос так остро, так всеобъемлюще, чтобы сама Вселенная на миг замерла, прислушиваясь? Зная при этом, что ответ не придет в словах, понятных разуму. Что ответ – в самом акте вопрошания, в самой открытости Бездне.
И вскyю умудрихся? Зачем я возмнил себя мудрым? Зачем пытался расплести нити, которые должно созерцать?
И тут… сквозь рев квазаров и шепот черного огня, сквозь грохот Берешит и тихий жар Тапаса… раздался смех.
Чистый, как горный родник. Беззаботный, как полет бабочки. Не принадлежащий ни ангелам, ни демонам, ни мне.
Младенец рассмеялся.
Где-то там, в мире, оставленном за гранью взрыва сознания, или здесь, в сердцевине творения – он просто рассмеялся.
Он не задал вопрос. Ему не нужны были ответы. Он был – в Начале, в Середине, в Конце. Его смех был чистым Бытием.
И космос вокруг меня перестал быть хаосом символов. Он стал игрой. Игрой света и тьмы, звука и тишины, жара и холода. И в этой игре не было первого и последнего. Было лишь вечное, сияющее Сейчас.
И я, перестав быть вопросом, стал эхом этого смеха.
Резигнация
Мир умирал. Не катастрофически, не в огне апокалипсиса, а тихо, неумолимо, как песок, сыплющийся сквозь пальцы Вечности. Умирал в каждом вздохе ветра, в каждом увядшем лепестке, в каждом рождении, несущем в себе семя распада. Он умирал во мне.