Неокантианцы идут дальше, утверждая, что не только язык, но и вся структура нашего восприятия и сознания активно конструирует тот мир, который мы познаем. Макс Ферворн пессимистично заявляет, что «на пути наших органов чувств мы вообще не можем достигнуть адекватного познания мира». Наши чувства – не нейтральные регистраторы, а активные формирователи опыта. Ф. А. Ланге подчеркивает: «весь наш опыт обусловлен психической организацией… при другой организации те же предметы могут представиться совершенно иными». Мир, который мы видим, слышим, осязаем – это результат взаимодействия некоего внешнего «Х» (вещи в себе, по Канту) с нашими априорными формами чувственности и рассудка. Отто Либман с почти поэтической дерзостью вопрошает: «Чем был бы майский цветок и тяжелый грохот грома без света моего сознания? – Ничем». Сознание, по его мысли, не просто отражает, но творит мир нашего познания, формируя его своими имманентными формами.
Герман Коген описывает познание как бесконечный процесс определения неизвестного «Х» через последовательное наложение категориальных сеток. Мы все точнее описываем предмет, устанавливаем в нем все новые стороны и отношения, но этот процесс – лишь «уходящий в бесконечность ряд приближений». Сама «вещь в себе», неисчерпаемая полнота реальности, всегда остается за кадром, как недостижимый горизонт. Основа познаваемого сущего оказывается укорененной в самом мышлении, но мышление не способно исчерпать то, что лежит за его пределами. Весь познаваемый нами мир, как предполагает Ланге, возможно, есть не что иное, как «поэтическое произведение» нашего собственного разума – грандиозное, сложное, но все же творение, а не сама реальность.