Наивность гения – это не блаженное неведение, а зачастую результат мучительной борьбы, итог преодоления сложности. Она требует смелости быть открытым, уязвимым, не защищенным броней цинизма или иронии. Вспомним пушкинского Моцарта. Его гениальность предстает как детская беззаботность, почти бессознательная игра («Нас мало избранных, счастливцев праздных…»). Но эта кажущаяся легкость становится понятной и обретает свою истинную глубину лишь на фоне сложнейшей полифонической традиции Баха и всей предшествующей музыки, а также в контрасте с мучительной рефлексией и «алгеброй» Сальери. Гений Моцарта – это не «до», а «после» сложности. Это «уметь так, чтобы казалось – не умеешь». Подобно этому, Пауль Клее, художник ХХ века, сознательно стремился к «детскому» видению, но это стремление опиралось на глубокое знание гётевской теории цвета, композиции и всей истории искусства.
Таким образом, шеллинговская «наивность» гения – это не точка старта, а точка возвращения. Это не отказ от разума и опыта, а их трансценденция. Это обретение такой ясности и непосредственности взгляда, которая становится возможной лишь после долгого пути через лабиринты культуры, философии и саморефлексии. Это та простота, что лежит по ту сторону сложности.
Гений наивен не потому, что он мало знает, а потому, что он способен в решающий момент творчества забыть все, что знает, и довериться интуиции, позволить произведению родиться как бы само собой, из глубин бытия. Он становится зеркалом, в котором мир узнает себя, или флейтой, через которую дышит ветер вечности. И в этом – вечный урок Шеллинга: подлинное искусство рождается там, где мастерство становится неотличимым от чуда, где глубочайшая мудрость обретает голос ребенка, и где человек, преодолев себя, вновь обретает единство с миром, позволяя ему звучать сквозь себя во всей его первозданной и вечно юной силе. Наивность гения – это не регресс, а высшая форма осознанности, способная коснуться того, что лежит за пределами слов.