Здесь и кроется главный парадокс. Гениальность, по Шеллингу, не может быть продуктом одной лишь сознательной воли и рефлексии. Чрезмерный самоанализ, постоянная оглядка на правила и теории рискуют иссушить живой источник творчества, превратить искусство в холодную конструкцию. Это трагедия гётевского Фауста, чьё знание становится стеной между ним и полнотой жизни. Наивность же, напротив, освобождает. Она позволяет творить с легкостью и свободой, будто играючи. Шекспир, которого так ценили романтики, создает целые вселенные, населенные живыми, дышащими персонажами, не заботясь (по крайней мере, явно) о системности философских рассуждений. Его герои убедительны именно потому, что их существование не сковано теоретическими рамками.
Однако эта спасительная наивность – не синоним невежества. Шеллинг вовсе не призывает к отказу от мастерства, культуры или глубокого знания. Скорее, речь идет о преодолении знания, о восхождении на тот уровень, где знание перестает быть бременем и становится частью интуитивного видения. Это сродни дзенскому понятию «шуньята» или «ума начинающего» – состояния сознания, которое, пройдя через дисциплину и опыт, возвращается к изначальной пустоте и открытости, но уже на новом витке спирали. Или даосскому принципу у-вэй – действию через недеяние, когда мастер действует в совершенной гармонии с миром, не навязывая ему свою волю. Художник не столько «создает» смысл, сколько позволяет миру говорить через него.
Но возможна ли такая наивность сегодня, в эпоху постмодернистской иронии, тотальной рефлексии и деконструкции? Не обречен ли современный художник быть вечным аналитиком, препарирующим и себя, и мир? Шеллинг и его эпоха оставили нам не только идеал, но и предостережение. Путь к этой высшей простоте часто лежит через страдание и разлад. Шиллер, сам теоретик искусства, тосковал по утраченной «наивной» поэзии, противопоставляя её своей, «сентиментальной», рефлексивной. Гёльдерлин, возможно, самый «наивный» и глубокий поэт немецкого романтизма, заплатил за свою гениальность безумием.