Ибн аль-Араби стал свидетелем и другого чуда. Однажды ночью в хижине Фатимы закончилось масло для лампы, чего раньше никогда не случалось. Старица встала, чтобы открыть дверь и попросить юношу принести ещё масла, но в темноте случайно окунула руку в ведро с водой. Произнеся что-то невнятное, она с удивлением обнаружила, что вода мгновенно превратилась в масло. Наполнив лампу этим маслом, она вернулась проверить ведро и не увидела больше следов масла – она поняла, что это было проявление божественной милости.
Фатима не предлагала постигать сложные суфийские практики или заучивать витиеватые теологические доктрины. Она почти ничему не учила словами. Она просто была. И даже юный Ибн аль-Араби, который позже напишет многотомные «Мекканские откровения» и «Геммы мудрости», тогда учился у неё больше молчанием, чем речами. О нем она говорила: «Из тех, кто приходит ко мне, я никем не восхищаюсь больше, чем Ибн аль-Араби». Когда её спрашивали о причине этого, она отвечала: «Остальные из вас приходят ко мне с частью себя, оставляя другую часть занятой своими заботами, в то время как Ибн аль-Араби является утешением для меня, потому что он приходит со всем собой. Когда он встаёт, то со всем собой, а когда садится, то со всем собой, не оставляя ничего от себя в другом месте. Так должно быть на Пути».
Когда она поднимала взгляд и смотрела на человека своими ясными бездонными глазами, в которых отражалась вся мудрость веков, в груди его возникало необъяснимое ощущение, будто невидимые пальцы бережно раздвигают его рёбра, чтобы напрямую коснуться трепещущего сердца, вынести на яркий, безжалостный свет то, что было тщательно спрятано годами. В её долгом, многозначительном молчании, в её редких словах, и, прежде всего, в постоянном резонансе её существа с «Аль-Фатихой», таилась тихая, но необоримая сила, неизбежно преображающая тех, кто был внутренне готов к этой опасной встрече с собой и с Ней, Открывающей.