Мир йотунского морока
Вот речи Высокого
в доме Высокого,
нужные людям,
ненужные етунам.
Благо сказавшему!
Благо узнавшим!
Кто вспомнит – воспользуйся!
Благо внимавшим!
Гипнозом обвитые лики. Сражение в пасти поглощающего мира
Ты кормишь Тень обмана самости (в знач. душа, суть) в каменном мире йотунского морока, где ядом обвивает жало мировой веревки26, где сила, поглотившая, сожравшая тебя, есть мерзостный тролль из Железного леса27, хтонический отпрыск темной матери-старухи28 Ангрбоды, управляющий твоей ненасытной нищей болью и отделенной волей к порабощению, присвоению, заглатыванию вскормленного первоматерью мира материи – коровой Аудумлой. Трусливый, завистливый и гордый Недостаток владеет тобою и прыскает рафинированным ядом. Увидишь врага, когда встретишь себя в обличье Волчьего голода.
«Брызги холодные Эливагара
етуном стали;
отсюда свой род исполины ведут,
оттого мы жестоки»
(«Речи Вафтруднира», строфа 31).
Уничтожение всеохватывающего твое существо йотунского морока возможно лишь при тотальной само-жертве ради Себя, принятии осознанной смерти двурукого и многоголового обмана, где исчезает путь, а остается вечность в Свете Князя Асов (Тотальности Бытия в-себе). Захват, борьба, лишенность, бессмысленная жестокость, волчий голод и вожделенные попытки обладать – это пластиковые устрашающие личины, запугивающие, уничижающие, управляющие тобой с момента появления самосознания. Руна Йера, символизирующая вечный цикл вращения в непрерывном процессе зарождения и умирания материальных форм, показывает детерминированное тело в узде у судьбы, рожденное с узами ядовитого змея от коварной жены29. Вырваться из фундаментальной закономерности рождений в мир йотунского морока с тотально проявленным страданием и невозможностью утолить голод30 – возможно радикальным уничтожением нищей структуры «разделяй и властвуй». Отказ от притязаний, от роли присваивающего и творящего актера театральной пытки бесперебойного контроля, принятие, смирение (в качестве соразмерности природе целого), молчание, смерть надзирателя и конвоира. Благо в молчании, где распадается иллюзия раскромсанных на древе камней расколотого чрева. Мужество – отдать себя Высшей Силе Всеотца, отказаться от плодов деяний и посвятить их в жертву Богу, выйдя за пределы «я есть» и «меня нет».
В бессильных стонах Богу взмахом инвестиции увечий сбытом из почтенной тени угощали
В бессвязной пытке изобилия клещей в изморенных костях свой плен как золотое вымя сберегали
В безвременном кричали о времени, чтобы пластмасса идола во власти имени не горела в источнике зеленеющих ветвей предельного дерева.
Восторженно идентифицируешь себя в мирах первосортных занятных зрелищ, разделяя гнев и милость на погибель и обитель, разделяя кровь и лики, дух и разум в мертвых бликах, возвышаясь на горбу верблюда роешь яму, чтобы прятать страх угрозы неизбежной смерти, в одиночестве сгорев от масок лести.
Все, что ты о себе знаешь, – это модификация сознания и порожденные умом концептуальные отождествления, ты грезишь лишь суетными отражениями и быстротечными очертаниями полумрака. Это действие йотунского морока в пороках утробы захвата шепота Бога.
Цапля забвенья31
вьется над миром,
рассудок крадет;
крылья той птицы
меня приковали
в доме у Гуннлед.
(«Речи Высокого», строфа 13)
Все есть Regnator Omnius Deus, неизреченный; Один и поле битвы – его агония вне-и-в пределах прядения фатума норн, «извечна жертва Одина для путников руин осколков тьмы»32. Поле битвы – вы-брошенность триединства: дыхание (душа) – разум (дух) – румянец (жизненная сила, кровь) в приют сражения с железным лесом; сражение – принятие науки «обреченность» с презрением к роте гримас почетно-самодовольной нареченности (тот, кто нарек себя для Бытия вне Бога – отделился, стал мертвым для Духа, стал отдельным от Вечной жизни все-в-себя включающей, необозначенной, себя-незнающей, невыражаемой).
Ты не сможешь бороться с бесперебойным умом – волчьей пастью внутри себя, его убийство невозможно – он сожрет тебя, вырвется Жадный. Он будет громче, сильнее, он жадно будет давить на цепи и твое заключение в путы с костылями углубится в своем пребывании, перейдя на более глубинные слои миров духовного авантажа и «почтенного свинокрадства»33.
Прикрыты жаждой личины оковы Глейпнира,
Зарыты пороги безумными стрелами
не твоей битвы
Уходящий вдаль поезд не принимает отныне тревоги
Не спрячешь, не скроешь, погибнешь во славу
исступленной гневной боли
Смотри в свой страх до дрожи тишины
мучительного сердца
Смотри, где душит тебя без жала веревка с омелой
Смотри, где ядовитые реки в тебе оживают
И как ты их кормишь, себя восхваляя и желчь почитая.
Смертный сон на поле Вигрид в мороке заплесневелой жирной личины не прекращается ввиду почитания желчи от страха Быть без порогов и оков Глейпнира, которые по ошибке ты счел опорой и фантомом безопасности в тисках защиты угрюмого турса34 туповато-развращенной ярости.
Время обречет твой оборот на поле битвы, где неизбежен предназначенный сон, в котором свершается провиденциальный рок с губящим ветви Черным великаном, корабль Нагльфар – твоя посмертная жертва враждебного причала – неисполненного долга пред жребием норн из закона предвечного начала.
Дремуче-терпкий мыслетворный идол
Стал поклонением товарно-усмехающей погибели хруста гнева над дисами
Облыжной верой уклоняясь в сторону котла
безудержного жара беглецов дремучих
Ломаешь льды рогами гневливого тура,
дымом прикрывая плесень от флера погоста
на подземельных звездах
Кичливо ждешь, когда же рой ужасающе-бледных
поношенных чар для охапки цепей
Послужит выгодой для полчища паденья пред древом, гниющим с корней.
В бессознательно-звериной хватке голоса пасти – мучителя танца природы жизни в логосе Иггдрасиля космоса – оторванный стебель, холодный и бледный как трупный ноготь из мертвой черты корабля владельцев, предвкушает преимущество перед убийством мудрости, посвящая себя высшей цели нищеты – быть в обласканной притязанием на выгоду стесненной могиле тюрьмы.
Мертвецы корабль рассеченным даром греют
Остывшим пеплом крови ненасытно стонут, алчно костенея
Холодный сон в тылу огней полыхающих ногтей
Горячий зной стерегущих ладью хрипящих горбов в чинах из смеха присяжного склепа
Охладело-цепкий страж вонзает иссохшему духу витринно-смертный череп из объятий бесплодного смеха зловоний углей.
Сгущающий страх, голодная нить в торгах пред принуждением закона жить без права выбора рока ты брошен глупцом в покров реки из слюны и крови, где выбор Недо-я – иметь, где вспышка духа канула в терзанья многоголовые. «Мы жалеем об оперении, забывая об умирающей птице» (Шелли). Безжизненность жизни в помраченном рассудке погребена до омраченья быть в ненастном оперении, где заперт разум духа сердца во склепе санкций за скорбь и нищету ненужности во имя утоленья голода, прислуживая подлости торговцев кровью за услуги палачей изнеженного морока.