И трое пришло
из этого рода
асов благих
и могучих к морю,
бессильных увидели
на берегу
Аска и Эмблу,
судьбы не имевших.
Они не дышали,
в них не было духа,
румянца на лицах,
тепла и голоса;
дал Один дыханье,
а Хенир – дух
а Лодур – тепло
и лицам румянец12.
(«Прорицание вельвы», строфы 17, 18)
Дыханье (душа-жизнь) – дух, разум (сознание, включающее в себя творчество духа, вдохновение, созерцание, рассудок) – тепло и румянец (тепло: то, что форме-телу дает энергию жить – кровь, жизненная сила). Душа – монада, индивидуальный модус самосозерцания, индивидуальный аспект сознания (но не отдельный субъект; Субъект единственно-Абсолютен – Бог). Дух – творческая энергия со-творения с Богом, разум, мужской принцип огня. Рассудок, ум – познавательно-аналитические способности, направленные вовне; а разум– интровертирован и интроспективен – как самосознающий себя рассудок и соотносящий содержимое познанного с самим собой. Согласно Гегелю «разум есть достоверность того, что он есть вся реальность». Тепло и румянец – женский принцип вскармливающей матери. Само тело как инертная материя – бревно («деревянный муж») бессильное, судьбы не имеющее без дара. Триединство дара – неотделимая взаимосвязь, одно не действует без другого. Соответственно, осознание (свойство монады, души) осознающий (разум, дух) – осознаваемое (есть то, что есть – проявленное) – триединство одного, аспект Абсолюта в принципе фрактальности13: фрактальность Бога в изобилии семян. «Бессильные Аск и Эмбла» – невозможность собственного существования без наделяющего жизнью Божественного дыхания, отсюда, когда из состояния «неведомых корней» идет переход на восприятие и проявление посредством триединого дара, вследствие неведения происходит «великий блуд» путем присвоения себе силы, воли, тела, разума, духа, души – «мое», и «я» как отдельный независимый субъект «в моем личном теле». Оторванный от корней стал нехваткою томим и зверским недостатком, отсюда стал он Недо-я, умом бесконтрольным порабощен, неукротим, вожделеньем и страхом охвачен, битвой томим и алчностью развращен. Недо-я должно замереть в центральной точке Оси меж огнем и льдом, меж светом и тьмой, меж корнем и кроной, уничтожить его невозможно – вырвется Жадный.
И проглотил дракон живую плоть,
Что так искусно сотворил господь.
И кости всех, которых проглотил,
Змей, вкруг столба обвившись, измельчил.
Во льду несчастий, как дракона тело,
Тщета души твоей окаменела.
Лед горестей или иное зло
Твоим страстям полезней, чем тепло.
Дракон страстей не страшен, спит покуда,
Покуда спит он, нам не будет худа.
И ты не пробуждай его теплом,
Чтобы весь век не каяться потом.
(Рассказ о ловце змей,
который счел замерзшего дракона мертвым и приволок его в Багдад14
Дети-узники обвиты змеями, и увядает за их некрепкими стопами15 омела – солнце в кольчугах и страх извергает ненасытность пожирателя трупов – тяжелый гнет в оковах цепенеет, над мутными водами сверкнет провал меж разъяренными туманами, услышишь его – отправляйся на битву, волк ненасытный захватил дитя силу, дрожит доселе тень души – потоплена в камнях, в болезни и нужде врага, нападающего в потемках кипящего льда. Волк должен быть обуздан, дисциплинирован разумом и служить разуму, подобно тому, как волки Одина Гери (жадный) и Фреки (прожорливый) верно служат и сопровождают Всеотца, являясь составной частью его доспехов:
Гери и Фреки
кормит воинственный
Ратей Отец;
но вкушает он сам
только вино,
доспехами блещущий.
(«Речи Гримнира», строфа 19)
Два ворона Хугин («Мыслящий») и Мунин («Помнящий») являются символом установки границ (мысль и память – это внешнее, а не внутреннее) и невовлечения в захватывающую экспансию мысли и памяти, которые могут заблудиться («вернутся ли вороны»), попав в кандалы смертного сна. Посему, «горластой вороне доверять не дерзай» («Речи Высокого») – мысли, захватывающей в призму бессознательно-животного начала, лишающая рассудка и подвергающая страху ввиду отождествления с ней. Искушенный мыслью-вором теряется в кошмаре привидений турса, похитившего глупца, которого мысль и память совратила горластым призваньем к борьбе за трон неугасимой хвори заблуждений. Если исследовать природу Недо-я, то обнаружена она будет только в памяти как идея о себе недостаточном и требующим подтверждения и улучшения. То есть мыслить о себе возможно исключительно в пределах памяти. Если в памяти нет, например, исландского или немецкого языка, то исчезает возможность мысли. Любая мысль о себе начинает расчленять целое на части: появляется субъект, оценивающий себя как объект, который должен быть подороже продан, отреставрирован и прославлен. То, чего нет в памяти, нет и в мыслях. Тогда что такое ты, лишенный памяти? Заблуждение и помутнение считать мысль и память внутренними силами, это силы внешние, посему вороны летают без устали и докладывают о происходящем. Горе слепцу, окутанному надгробными чаяниями. Познай себя семенем, которое содержит в себе древо, а не тем, кто без устали блуждает по древу. Сила разума, света сознания дисциплинирует мысль и память, не давая им возможности скитаться в потемках покусывания своего хвоста на дне океана, а быть центрировано направленными на исполнение долга, присужденного норнами. Отсюда, любая высказанная идея об объекте – ложная, как и сам объект. Объект не может быть реальным, являясь конечным, поэтому символы и волков, и воронов указывают на Субъективность Сознания, что в свою очередь подчиняет Все единому Оку. Мысль, ставшая объектом, разделяет восприятие, воспринимающего и воспринимаемое, что по своей сути является нераздельным Одним. Разделение уводит воронов к блужданию, а волков к пожиранию света, если они не подчинены Высшей воле. У Недо-я нет различения между заблуждением и чистым сознанием, отсюда его волки и вороны управляют им и становятся Им же.
Хугин и Мунин
над миром все время
летают без устали;
мне за Хугина страшно,
страшней за Мунина, —
вернутся ли вороны!
(«Речи Гримнира», строфа 20)
Подчини волка и горластую ворону Недо-я разумным доспехам Отца (волки – животное, жаждущее начало и вороны – рассудочное начало), отдай им плотское ненасытное вожделенье во имя духа мудрости кровавого пути к чертогам золотым героической смерти сотворенного призрака от животной слепоты.
Свергнутые дети бьются за златые номера тюремного причала и поклоняются надзору колеса машин как рассыпным монетам пышной женской бороды16, чтоб снабдиться спесью пред волками и перьями фанфар, в кровавой муке убить брата, дремотную тщеславность стяжая, болезнью многоголовой обладая.
Гибнут Земли, пламя Сурта режет прах на выжженных чертогах, и раб страданья гибнет тощим, свитым в горестном ущелье смуты в разлуке и мучительном смятенье. Страданий повелитель – изгнания воитель, где тлеет гордая душа во мраке отравленья мертвеца.
Стены сломлены, вырвался жадный и терзает обломки с родичами в распрях, секиры конвоира собирают дань с ходячей скорби из узников, в тесных одеждах тонут они в чертогах дани количества и злоключений прихотливых грез оскала, ревущего по кровавой струе из надежды17 меча острия. Качество существования не имеет количества.
[Радость] есть у того,
кто не ведает многих бед,
болезней и скорби,
и у того, кто сам
силен и благословен
и имеет хороший дом.
Древнеанглийская руническая поэма18
Вуньо – творение совершенно. Вуньо есть у того, кто со-знает совершенство и пребывает в нем вечно волей разумной души (волей Одина).
Силен и благословен тот, кто принимает и осознает священные дары. Силен тот, кто познал силу исходящую от корня и не отделился от корня, посему имеет хороший дом – когда душа, ведает свой исток и не знает бед. Ведаешь скорбь и болезнь, когда рог осушил медом со злобой, стал от-дельным – дельцом своевольным, не ведая, что бессильным, бездыханным бревном на берегу нагим был.
Нужда – боевое орудие в онтологическом провале отравленной лживой лишенности как сопротивление угнетению и давлению в конечности модуса (тело – «нагромождение праха»). «Нужда грудь сжимает, хоть сынам человеческим бывает и в помощь, и даже в спасенье, если знать о ней вовремя».19 Увидишь зорко и услышишь ясно повеления нужды, станет нужда – долгом и благом наградит.
К цветам, хранящим скорбь упавшего от бремени меча на плоть спокойного ствола
К мольбам, покоившим жестокость
в смерти вечного огня
К устам, доподлинно хранящим тайны чаши меда в крови мудреца
К мишени ужаса, заполнившей прогнившие от лезвий страха и раздора пустынные глаза
К дыханью ветра, уносящего ранимый тембр
плоскости превозмогающего вакуума долга
погребального костра.
Вертикаль Духа есть бесконечность жизни в миге, где становление составляет единое целое с вечностью, где норна Верданди есть вечно настоящее действительности истинно. «С точки зрения мышления вечность составляет единое целое с истиной; это вечно настоящее подлинного (истина не бывает прошлой или будущей; то, что было истинно вчера, остается таковым и сегодня; то, что будет истинно завтра, и сегодня истинно). Реальное и истинное совпадают лишь в настоящем. Но из этого следует, что для данной реальности они с необходимостью совпадают всегда и составляют Одну (соединяются в настоящем, которое служит точкой соприкосновения реального и истинного)»20.
Любовь – истерзанная пытками кровь в неге иступленного безумства, где сердце теряет себя в знании о себе и находит в бездне переживания вечности.
Благородство исходит из тотального покоя в осознании (Отила) – состояния «бытия в себе», где священный свет пронизывает собой манифестацию Божественного во всем – все есть Единое Сознание – Дух.
Ты смерть найдешь
В тех мерзких, старых призмах,
Воткнув меж ребер леденяще-раскаленное копье
и глаз отдашь во имя мудрости
Разрушив Два – во имя Одного.
Жертва Одина в источник Мимира глаза – это символ е-динения изначального (Душа) и проявленного в самом-себе (Раскрытый, явленный мир) в становлении Целым Одно-Бытием. Мгновением Ока Абсолютный глаз проявляет Все завершенное из Всего потенциального, из отсутствия, дающего присутствие.
Изменчивость на струнах древа жизни
Разверзнет свой кипяще-леденящий вечности
исток,
Где постоянство изменений отмерит жребием твой рок.
Ясень я знаю по имени Иггдрасиль,
древо, омытое влагою мутной;
росы с него на долы нисходят;
над источником Урд зеленеет он вечно21
(«Прорицание вельвы», строфа 19).
Лишь в вечности древа, в источнике Урд хранится таинство безмолвной пряжи изначального Orlog.
Весь мир есть отзвук Всеотца на веках исполина, где поглотила тьма волнения светила, где околдованная бездна манит к тайне безысходного рассвета, в котором ты услышишь эхо шепота благого света от отзвука в источнике, хранящего жертву залога Владыки, – пройдя сквозь смерть22 себя в обличии каменной нищей упряжки – йотунского морока – прожорливой закостенелой хватки.
Щадить человек человека не станет, где мед (сознание) поглощен Жадным троллем ущербного хаоса каменных созданий, где ядовитые струи мировой веревки вонзаются в молот, где Мидгарда страж погибает от жала и рушится пламенем древо от губящего меча Муспелля великана, хранителя извечного неистощимого Пожара – питателя жизни и сокрушителя предела, норнами отмеченного резью на пруте жеребьевой игры, где Мимира дети судьбою тягостной обречены.
Братья начнут
биться друг с другом,
родичи близкие
в распрях погибнут;
тягостно в мире,
великий блуд,
век мечей и секир,
треснут щиты,
век бурь и волков
до гибели мира;
щадить человек
человека не станет.23
(«Прорицание вельвы», строфа 45)
Великий блуд – блужданье в тени подземелья, где дети раскромсали корни древа, шагая в беспокойство дум докучных, шип турса страха сном их ослепил и заточил в раненье безрассудства. И в беспощадном призраке волчьего голода бьются в распрях черной мглы, затмившей свет светила, забыв про дом – изнемогают в рабском своеволии24, скитаясь в каменном отягощении, считая это пышностью свободы на упряжке у оброка титанам морока.
Игру завели Мимира дети,
конец возвещен рогом Гьяллархорн;
Хеймдалль трубит, поднял он рог,
с черепом Мимира Один беседует25.
(«Прорицание вельвы», строфа 46)
В тюрьме, где горем объяты глаза, кручина обмана суровым укором ломает покровы заботы конвоя, нет запуска паролей для свободы от властелинов дремуче-вероломных «сухожилий медведей» и костер залит мщения кровью, а бремя неволи томится в царствии меж реками Ван (надежда) и Виль (желание) в осуждении злобного жребия дара Всеотца до часа свершения рока в бесславном проклятии источника Себя.
В шипе раненья и горя смертного сна, изможденный отравой и кандалами увечий своевольной тени, созданья видит он неутоленные как нападенье, все ожидая, … подберется враг из амальгамы отражений. И, вздрагивая в досаждении, рычит на стены ямы заключенья, не ведая, что за окном решетки кошмарно-гнетущей грезы, журчит источник, залогом замутненный и парящий орел не ждет плиты могильной на кургане взвизга скорби. Дремотный лик исчезнет на костре и встрепенется ото сна запрет, в котором вечность немая танцует рассвет. В миг один отчаянье и гнев, ненависть и месть притязаний глупца останутся мелодией царства гипнотических струн, и миллионы судеб разгорятся лишь как эхо полумрака зыби смертного листа, и расстелет полотно уходящее мгновенье бренного колокола бытия.