Призрак смутной стражи власти
Догорая, пламенея в венах цепенея, в страсти пронзенного сердца углем испаряясь, погибели от меча Игга тот достоин, кто вертит благом на капищах суррогата из гуманно-титанических вожделений власти над сакральным золотом Кольца Всеотца (Драупнир – золотое кольцо, обладающее способностью к самоумножению, и: каждую девятую ночь из Драупнира «капает» восемь новых колец, каждое того же размера и веса, что и оригинал, опоясавшись которыми в виде пояса, достигается неуязвимость; символ бессмертия души в непрерывной фрактальности семени Божества)).
Взволнованно-мятежная ночь, дрожь по телу от костра судьбы, восходит рассвет – просыпается он, прожорливый йотун, страждущий захвата солнца и луны от жажды власти над бренным стоном бытия изнеможенной кажимости себя.
Бог не ищет смыслы, жадно выдавая сонмы мыслей, грез, охвата пылкого медового горения,
за песней бытия рождая мертвый стон погибшего зияния за бездной,
Цепляя за струны взрыва обломков от сбруи зеркал,
Ваяет за заревом тьмы накал обреченной погибели воителя нарядов истлевших холмов могильных
воззваний причал,
Ваяет за уставшим пепелищем стон сквозь око,
дарованное в жертву самому себе в источнике
начал
Во имя шепота в вечности неистовых надрезов тайн невозмутимой бесконечности от скрежета копья в кровавой пытке возвращения Себя.
Бунтуй, взрывай, бушуй, как ветер струнами сметает прах теней над пропастью танцующих костей.
Свинцовым лезвием кровавых жестов
Врывается небо сквозь злые, заброшенные стоны подземелья
Тоска от обездоленности в цветах запыленных
софитов,
Терзает страх, в котором ты угрюмо-безнадежный страж гранитных коробов из пыток власти над страждущим счастья.
Страж власти йотунского морока ведет беспрестанно поиск обезболивающей таблетки, чтобы себя улучшить, расширить дабы совершить попытку свирепостью страстей поглотить бытие, развертывающееся в-самом-себе. То, что ты есть, уже совершенно в полной структуре рунической тайны, хранящейся в Божественной монаде – в безупречности, одновременно со всем связанной и одновременно ограниченной от всего.
Обнаружив целостность, ты видишь реализованность миража в контексте того, что ты считал до этого момента реальностью. Ты пользуешься тем, что тебе дано без автора. Нет того художника-сценариста, кто рисует твою жизнь, ты возникаешь как картина из общего творения агонии саможертвы Одина. Ты наблюдаешь мираж нитей оков призраков, но и сам наблюдатель тоже мираж.
Бранился, томился, извился над пламенем тлеющих талых изгибов ветвей без Корней,
Устал, удалился, веревкой дивился
И вечности выдал раздолье из томных отчаянных крыльев бездолья петлей омрачений над взмахом иссохше-понурой волны,
Резвился от страха над прахом безжалостного рева колесницы судьбы,
Искупался в напасти за гордость и страсти от гибели в немощи владений пред погребальной ладьей – неискупленный вой за ожидание химеры из пепла обретений.
Спонтанный смех разверзнутой бездны раскроет Бытие за заревом из масок смерти.
И в сумерках визга разрыва излюбленной вопли к причуде из владельца вожделений спекуляций недо-бытия тебя
Раскроется око пронзенного Бога над пропастью отсутствия того, кто жадно кромсал феномен вне-себя из амальгам брожений эстетизации бесплотного призрака в шипах смертного сна
Раскроется в природе чистого прозрачного зерна, ноуменального истока тотальности одиночества Неистово-яростного свирепого странника из мглы в ничтойную пучину парадоксального манифеста из-себя-в-себе творя агонию истязания беспомощно-невыносимого ужаса трансцеденции экстатического безумия истины Бога-отца.
Вертело веры есть твоя Опора в недо-я нектара змеиного яда, вера в концепцию конвоя68 резюмирует бой бахвальной слюны беспощадного воя. Мудрость безумства Вотана есть бытие само в себе – осознание-сознание-творение из квантовой суперпозиции бездны очаровывающей (ничтойная пучина) во Вселенском узоре сущего.
И ты есть То, что есть Он, вечно исступленно-беспокойный Вождь кроваво-бессмертной игры, заведенной Мимира детьми.
Все эти процессы происходят, потому что даже когда появляется представление о ком-то с «двумя» головами, тем не менее непрерывность я разрывается, развертывается бездна, зияющий простор для рождения и воплощения духа в тебе. Как потерявшийся ребенок, увидевший отца, ум возвращается к своему молчанию, которое есть благо.
Ты включен в жизнь вечности, извергающуюся из бездны Гиннунгагап (ginn – околдовывать, обманывать, накладывать чары) зияющей, скрывающейся и манящей, жизнь, из Себя осознающая-сознающая-творящая, заблудшая в безликой пустоте и будоражащая бремени мосты на древе вселенской космогонии мира и войны: «Равновысокий отвечает: «Тот ясень больше и прекраснее всех деревьев. Сучья его простерты над миром и поднимаются выше неба. Три корня поддерживают дерево, и далеко расходятся эти корни. Один корень – у асов, другой – у инеистых великанов, там, где прежде была Мировая Бездна. Третий же тянется к Нифльхейму, и под этим корнем-поток Кипящий Котел, и снизу подгрызает этот корень дракон Нидхегг. А под тем корнем, что протянулся к инеистым великанам, – источник Мимира, в котором сокрыты знание и мудрость. Мимиром зовут владетеля этого источника. Он исполнен мудрости, оттого что пьет воду этого источника из рога Гьяллархорн».69 Корень у асов – это благо, золотой свет Сознания; корень у инеистых великанов – это деятельность чувств (слух Хеймдалля, глаз Одина), желания (Бездна, накладывающая чары); корень, который подгрызает дракон Нидхегг, – это хтоническая природа, не-мудрость, невежество.
Атрофия души. Стрела к пиру.
Мудрость меха старца
В мире, где правит механика снимков и мертвых теорий
В мире, где ненависть правит пороком, а честью велит лесть и похоть
В мире, где камера есть гордый чин конвоя
В мире, где Богу нет места на картах желаний, усопших от боли
В мире, где молятся сети и сердцу фиктивного фото с иллюзией фильма свободы и воли.
В мире, где кучер кует себе статую фикций пред троном могильщика гиблого духа в трясине недоли.
Грамотная манипуляция и манипуляция пространством.
Трагикомическое намерение Недо-я – это «вещь вне себя», излюбленное жаждущими поглощающими гормонами и оберегающими ударами амигдалы, вызывающими дикую неосознаваемую боль отчуждения, жути и агрессии с одновременной попыткой захвата, узурпации мертвых вывесок из молитв социальных сетей и эфемерных сердец под фальшивыми, бутафорными фото для снабжения себя грезами во избежание столкновения с метафизическим ужасом от вы-брошенности в сущее и бездомности в статусе экзистенциального сиротства. Причина «вещи вне себя» – это то, что сущностно стало твоей тонкой, прекрасной бравадой (гордыня пред омелой) и преобразовалось в бодряще-храпящего надзирателя, хлопочущего за упругость уз, связанных из твоих кишок.
Основательно поразмыслив над дискретной красной тряпкой механистического устройства, можно заметить диссонанс с подлинностью намерения вне себя и догадаться, что персонаж пал жертвой миров повышенной пухлой импозантности.
Арист, поверь ты мне, оставь перо, чернилы,
Забудь ручьи, леса, унылые могилы
В холодных песенках любовью не пылай;
Чтоб не слететь с горы, скорее вниз ступай!».
(Александр Пушкин
«К другу стихотворцу»)
Узнай себя в омуте хриплой беспомощной
гордости,
Где страха нож вонзает в горло скрежет боли безысходности.
Гордыня – услужливая попытка пред ножом страха уязвимой беспомощности скрыться от омута деспотического бесперебойника: рычащего, бьющего, раздирающего и без пощады разбавляющего мед злобой. Ненависть возглавляет отраву пороков, чтобы забинтовать вероломную каналью чести, находящуюся под надзором лести и похоти.
Твое самопожертвование – это презрение к исчадью нытья в пещере закостенелого врага: «я мог бы, они могли бы, оно могло бы, безрадостность и беднота». Познай сей ужас бытия и благолепие воздай в освобождении от гнета гончарного колеса – вот твоя милость к ненавистной отваге за борьбу «моего» никогда несбывшегося плана к сущему. В освобожденье меда драгоценного70 от плена, где маска глины заменила дитя силы, найдешь источник вечный в сиянии света Неизреченного.