Жертва Одина
Сиянием бессмертного нектара пропоешь в агонии мерцания любви,
Одержимости пощады треплешь изморозь отваги, в страхе терзая продрогшие руки свирели войны,
Отрежешь конвой от вальяжности муки во славу завершенного созвучия сводов тверди и земли,
Безумием воспрянешь, царство Нифльхейма созерцая, с горячей кровью тайною стезею изнывая,
Пылкой жаждой врачевания могил оков костра – светит крыльями орел из бездны памяти захвата бытия
Размахивая факел жизни пред потомками ладьи, истлевший пепел в мировом пожаре распускает воспарившие цветы.
Малая волна59 в дрожи меркнет, ожидая разъяренного вздоха осиротевшего слепца, который счел себя напрасно борцом благородной дружины за престол Отца. Призрак видений померкнет тростником в дыханье ветра, всемогущество познав в покое и безвластии над гибельным пророчеством вельвы о всевластии истока над священным родом (Боги). Жертва Одина на древе ради Себя есть исступленное безумие, что есть мудрости обитель в качестве принятия Абсолютного Бытия в вечности Самого Себя.
Знаю, висел я
в ветвях на ветру
девять долгих ночей,
пронзенный копьем,
посвященный Одину,
в жертву себе же,
на дереве том,
чьи корни сокрыты
в недрах неведомых.
Никто не питал,
никто не поил меня,
взирал я на землю,
поднял я руны,
стеная их поднял —
и с древа рухнул.
(«Речи Высокого», строфы 138, 139)
Путь (как движение) к истине – это путь к недо-истине. В замирании, в остановке, в пригвождении к молчанию копьем отречения остается только тот, кто воспринимает, но не воспринимается (в жертву себе же – остается только субъект): висел, пронзенный копьем – прикрепить ум к Оси вертикали в неизменном фоне осознания и взором пасть в изначальное (безначальное) состояние до восприятия. Отсюда, «пути» нет, а есть вечность в танце, есть сияние светила альвов в чистом присутствии самосознания, проявленного в триединстве дара (дух, разум, кровь). Быть в изначальной точке осей пересечения горизонтали и вертикали – это быть и как отсутствие, и как присутствие, где одно невозможно без второго.
Спускаясь в корни неведомые, в состояние небытия, Один становится тем, что из состояния отсутствия бытия (царство мертвых) становится Абсолютной тотальностью Бытия, Абсолютным светом Сознания (Соулу), Абсолютным глазом до и за пределами восприятия. Один есть реальность, бесконечно осознающая себя в триединстве шепота тайны, танцующей в экстатическом движении объятий вечности.
Девять песен узнал я от сына Бельторна,
Бестли отца, – (Отец – осознавание, источник)
меду отведал великолепного,
что в Одрерир налит – (То, что приводит Дух
в движение, – Воля, Вилли – Сознание)
Стал созревать я
и знанья множить,
расти, процветая;
слово от слова
слово рождало,
дело от дела
дело рождало.
(Священный, Ве – проявление Творения Бога – творение во множестве монад как самосознающих субстанций (душа), но монада есть то, что есть неотрывно от целого) Расти – непрерывный рост Ингуз как семени Бога. Процветать – Отила – граница в качестве становления Самим Бытием, Абсолютной реальностью внутри Себя. Кто потерял поместье (дом души), тот не вкушает радости, а знает много бед.
Священный (Ве) – это не изгородь в физическом проявлении. Это то, что трансцендентно восприятию. Монада как священная изгородь не может быть затронута – она безграничное бытие-в-себе. Все, о чем можно помыслить, описать, сказать, варится в котле смертного сна, отсюда в «Речах Гримнира» – скинуть котел60, чтобы увидеть сынов асов. Котел закипает пред выходом в трансцендентное, тем, кто «пламя размечет», только тогда познано истинное творение Ве, недоступное для того, кто истязается муками надежды и жажды в котле. Священное дитя, прими ж посланье, выбор за тобой: быть в бессмертном блаженстве в точке истинного, либо же вращаться в гончарном колесе времени (Йера), на котором слеплены сердца материальной природы Бытия. В первом неизменно благо Высочайшего Владыки, второе обрекает в муки скорби и страданий от неведения обители людей Отца (Альдафедр).
Абсолютное знание недостижимо, неконтролируемо, вездесуще до любого опыта, до любого способа понять и осмыслить пределы вне-пределов непрерывного бесформенного Божественного незнания Я. Как пишет Askr Svarte (Евгений Нечкасов) в книге «Weltschmerz», «в этом же сюжете также присутствуют и начала языка и речи – обретенные после самопожертвования руны, – и человек, так как поэтическое имя (кеннинг) ясеня Иггдрасиля расшифровывается по семантической линии „древо → скукун → виселица → человек“. То есть Один приносит себя в жертву не только и не столько на Мировом Древе, сколько на человеке. И делает он это под именем Yggr – Ужасный. Так в акте вселенского саможертвоприношения высшее Божество врезает ужасом бытие в мир и человека»61. Твой темный блудный лик погибнет и на свет прорвется крик дитя глубин, доселе возвращенный от Владычицы ограды мертвой тьмы, где счел себя рожденным, волною рассеченным, где жертва, боль, стенания напева струн экстатической гибели раскаленного негодованья экзистенциального мертвеца ворвется в Бытие агонией Отца. В экзальтации переживания психической смерти62 ложного есть истинное переживание Жизни, вечной абсолютной жизни как невыразимой тотальности бытия.
Руны найдешь
и постигнешь знаки,
сильнейшие знаки,
крепчайшие знаки,
Хрофт их окрасил,
а создали боги
и Один их вырезал.
(«Речи Высокого», строфа 142)
Каждый опыт постижения есть тотальность мига вечности в действии. Руны найдешь – обнаружишь, когда с древа рухнешь, то есть рухнешь с человека – исчезнешь и в миге постигнешь – проникнешь через озарение, где благо есть молчание в природе Ноуменальности Самого Себя.
Стал созревать я
и знанья множить,
расти, процветая;
слово от слова
слово рождало,
дело от дела
дело рождало.
(«Речи Высокого», строфа 141)
«Знания множить» – Бог (Активное начало, дающее потенциальности субстанционально проявиться) раскрывает себя в эманациях – монадах: «Они дали место всякой искорке: одни укрепили на небе, другие же пустили летать в поднебесье, но и этим назначили свое место и уготовили пути»63. Извечная тайна Бога-Отца быть в совершенстве тотальности немого бытия-в-себе-и-из-себя творя, сквозь эманации монад реторты льда и огненного пламени костра себя дыханьем каждый миг рождая, безмолвное эхо светилом имманентности мерцает.