во Вьетнаме, и я очень расстроилась, когда он начал материализовываться. Я не хотела встречаться с ним, не хотела встречаться с мертвым. Я пыталась дематериализовать его и создать своего приятеля, но брат каждый раз возвращался. В конце концов я так огорчилась, что начала плакать и просто смотрела, как материализуется мой брат. Когда он появился, я стала обнимать его, плакать и говорить, что потеряла его, и мне так грустно, что я никогда больше его не увижу. Он обнял меня и сказал, что у него все хорошо, чтобы я больше не грустила о нем и жила своей жизнью. Я рассказала брату, как мне было плохо, и он сказал, что это нормально, а теперь я должна понять, что у него все в порядке, жить дальше и быть счастливой. Потом мы попрощались. Мы попрощались тепло и по-дружески, и мне вдруг стало легче, все действительно было хорошо.
Когда мы получили сообщение о смерти брата, я была внутренне потрясена. Я была в шоке. Я не приняла этого. Эта смерть была слишком близка. Я не могла плакать. Я не хотела в это верить. Я пыталась поверить, что это не так, что он вернется с войны, хотя точно знала, что этого никогда не случится. Я чувствую громадное облегчение, в первый раз смерть брата реальна для меня, и это хорошо…
— То, что мне больше всего запомнилось, — говорит Энн, привлекательная седеющая женщина, — это неприятный удушающий внутриутробный эффект пребывания внутри любых предметов, особенно помидора и клубники. Я чувствовала себя в ловушке. Я думала, что мы никогда из них не выберемся. Я сделала несколько попыток выбраться из клубники раньше, чем ты сказал, и два раза вылезала подышать воздухом. У меня нет клаустрофобии. Я езжу в метро, вхожу в темные комнаты, и у меня не бывает ни страхов, ни чего-либо другого, что бывает у людей, которые не любят такие места. Но я думала, ты никогда не извлечешь нас из этих объектов. Это был самый плохой процесс…
— Нет, Энн, не садись, — говорит Мишель, — возьми микрофон.
— Я только хотела рассказать о пребывании в этих объектах…
— Закрой глаза и войди в свое пространство.
— Но я… но я…
Энн выглядит встревоженной, но закрывает глаза и отдает микрофон Мишелю.
— Просто будь в своем пространстве, Энн, — говорит Мишель, — хорошо. Я хочу, чтобы ты вернулась в прошлое. Ты хочешь?
-Да…
— Вернись ко дню своего рождения. Бери, что придет…
Энн молчит.
— Что ты видишь? — спрашивает Мишель.
— Я не могу сказать, чтобы я снова стала ребенком. Это было слишком давно…
— НЕТ, ТЫ ДУМАЕШЬ. НЕ ДУМАЙ. Я хочу, чтобы ТЫ вернулась к родам, ты в матке, там тепло и темно… бери, что придет.
Энн колеблется. Ее глаза закрыты, голова опущена.
— Хорошо, — начинает она, — металлические больничные койки, большие окна. Это старое здание. Моя мать молода…
— Нет, — прерывает Мишель, — ты снова думаешь или вспоминаешь. Просто смотри. Я хочу, чтобы ты вернулась ко времени перед родами.
— Темнота… ничего.
— Тесно… теплая тюрьма… мягкая, но давит, давит.
Энн долго стоит молча, опустив голову. Затем ее тело вздрагивает.
— Ох, — говорит она, — я хочу выйти!.. Мне нужен воздух… Я хочу дышать… Выпустите меня… Мне очень плохо. Я не могу выйти. Мне это не нравится…
Она открывает глаза и смотрит отсутствующим взглядом.
— Закрой глаза, Энн. Войди в свое пространство. Ты пытаешься выйти, ты толкаешься…
Мишель стоит рядом с Энн, держит микрофон и слушает. Ученики заинтересованно ждут. Энн долго молчит…
— Я толкаюсь… Это так трудно… Это длится вечность… Стена, выход закрыт… Я толкаюсь сильнее… Меня так сжимает!.. Это так медленно… Я двигаюсь… Отверстие приоткрывается, я дышу!.. Как замечательно… Какое облегчение! — она вздыхает и умолкает.
— Хорошо, Энн, когда будешь готова, выйди из своего пространства, воссоздай стулья, драпировку, людей и открой глаза.
— Подожди, — говорит она, открыв глаза, — я кое-что вспомнила. Лет пятнадцать назад, когда я спросила свою мать, когда я родилась, она сказала, что минут в десять первого ночи. Она сказала, что держала ноги плотно перекрещенными весь предыдущий вечер, чтобы удержать меня. Я была в шоке. Она могла повредить меня! Она сказала, что не знала другого способа и перекрещивала ноги, чтобы прекратить схватки и боли. Я подумала тогда, что если бы я родилась на день раньше, вся моя жизнь могла бы быть другой…
— Ты хочешь сказать, — внезапно спрашивает она Мишеля, — что мне не понравилось пребывание в этих объектах, и я часто злилась на свою мать… из-за ее опеки в детстве и юности… из-за этих родов?
— Я ничего