– Лучше бы, конечно, это был твой личный мужчина, а не какой-то левый программист. Но, для затравки, и этот пойдёт, – сказала она, стаскивая сапоги, когда я ей с порога стала рассказывать про визит Евгения Сергеевича. В мою теорию практичная земная Люда не верила ни на грош и пыталась перевести тему, когда я в очередной раз начинала грузить её своими размышлениями. Она выбрала со мной тактику «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало», поэтому и сейчас готова была сделать всё, лишь бы я не плакало.
Так к нам начал захаживать Миша – программист лет сорока, от всего вида которого веяло секретностью, уровнем и органами. Миша был, мягко говоря, не в восторге от того, что его ко мне приставили, и досадливо морщился в ответ на мои каракули и путаные объяснения.
– Смотри, Миша, – говорила я. – Предположим, что ничего нет. Только личность, Я.
– Ну конечно, вы, кто ж ещё, – иронично улыбался Миша.
– Не я конечно, а личность вообще. Осознание.
– И откуда она взялась?
– А материя откуда взялась?
– Образовалась после Большого взрыва.
– А то, что взорвалось, откуда взялось? И почему взорвалось? Если взорвалось – что-то на него подействовало, значит, ещё что-то было? Или если давно было и маленькое взорвалось, то можно и не думать, откуда и почему?
– Оно просто было.
– Вот и личность – просто есть. Мы с тобой пробуем посмотреть на мир совсем по-другому, понимаешь? Зайти с другой стороны, увидеть что-то новенькое.
– Зачем нам с другой стороны? Тут хоть бы одну осилить, – отбивался Миша.
– Если смотреть по-твоему, надо разгадывать происхождение двух вещей – материи и сознания. А если по-моему, то только одной! Мой путь в два раза рациональнее.
– А про материю, значит, вы всё уже знаете? Или тут и думать не надо – есть сознание, оно всё и сделало, и разговору конец?
– Миша, – сердилась я. – Тебя мне дали, вот и выполняй. А про материю я тебе потом расскажу.
Программист сдержался, проглотил колкость.
– Ладно. Вещайте.
– В общем, представь, что есть личность. И больше ничего нет.
– Где она находится?
– Нет никаких где. Нет пространства, говорю же – ничего.
– И как же тогда это можно представить?