Сейчас ему очень это мешало. Дошло до того, что произносить имя «Света» в присутствии жены стало невозможно. Более того, она вся внутренне содрогалась, даже если это слово звучало случайно по радио, в телевизоре или в посторонней беседе. Арсений это видел. Любое его опоздание Вика в первую очередь связывала с этой ненавистной для нее персоной, а он оправдывался с большим трудом, тем более что в действительности-то жена была права.
Однажды, во время встречи со Светланой, Козырев, как всегда, позвонил домой, придумал достоверную небылицу и предупредил Вику, что сегодня задержится. Вечер получился приятным во всех отношениях, прерывать его не хотелось, но время, обусловленное легендой, было уже исчерпано. Пришлось снова звонить, снова что-то врать… Арсений заметил в голосе жены истерические нотки, но был настолько увлечен своим романтическим приключением, что не придал им особого значения. А напрасно, потому что на этот раз все было очень серьезно.
В Викиной душе бушевал ураган страстей. Она почувствовала себя такой несчастной, такой одинокой, никому ненужной, заброшенной… Снежана сладко спала в своей детской кроватке, но женщину уже не грело присутствие дочери. Она вдруг поняла, что когда-то лишилась единственного человека, который никогда бы ее не предал и который был ей по-настоящему дорог. Платона. Вскочив, Вика второпях напялила на себя первое, что попалось под руку и стремглав выбежала из дома. Она спешила на кладбище. Внезапно возникло непреодолимое желание оказаться как можно ближе к своему погибшему сыну, прислониться к его могиле, обнять руками холодный памятник. Пусть так, пусть хотя бы это, если ничто большее невозможно!
Просидев целый час на холодной земле, проплакав, прокричав, прорыдав, усталая и изможденная, она медленно и одиноко брела обратно по кладбищу в тишине неприветливого ноябрьского леса. Ветер пронизывал до костей, легкая курточка ни капли не согревала, джинсы промокли, женщина дрожала, но шаг не ускоряла. Дома ее ничего не ждало. Ничего такого, к чему она хотела бы вернуться.