– Знаете что, Арсений Павлович, вы умный человек, давайте говорить начистоту. Ваше упрямство просто вынуждает меня пойти на радикальные меры. Неужели вы не понимаете, что я не могу из-за вас отказаться от своих планов? Зачем вы ввязались в эту возню? Вы же даже не представляете себе, какие силы заинтересованы в «Меркурии»! И все равно с упрямой настойчивостью барана продолжаете вмешиваться туда, куда… – он запнулся, подбирая слова. – Я даже не знаю, как вам объяснить, чтобы вы осознали весь масштаб игры, в которую вы, уж не знаю, по неопытности ли, по неосмотрительности ли, ввязались. И упорно не желаете замечать очевидного. Ну что вам до Линерштейнов? Что вам до «Меркурия»? Взяли бы деньги и жили безбедно до конца дней своих. Нет, вы упорно лезете на рожон. Поймите, Арсений, я не враг вам. Я где-то даже уважаю вашу принципиальность. Но я ничего не смогу для вас сделать, если вы немедленно не уйдете с дороги. А ведь у вас жена, дочка. Разве можно так безответственно рисковать своими близкими. Они ведь ни перед чем…
Корнейчук неодобрительно, но сочувственно качал головой, глядя на Козырева. Но при словах о ребенке тот настолько изменился в лице, что председатель в ужасе замолчал. Кровь отхлынула от головы, за секунду перед Арсением снова промелькнули все события, связанные с потерей сына, он стал белым как мел, на потерявшем краски лице ярко вспыхнули два бешеных глаза, сверкающих испепеляющей ненавистью. Гримаса неподдельного, уничтожающего гнева исказила внешность до неузнаваемости. Он встал, медленно, но с несгибаемой уверенностью двинулся по направлению к врагу. Он ничего не видел вокруг себя, ничего не понимал, кроме необходимости физического уничтожения угрозы. Эта непоколебимая решимость, выжженная на лице, не оставляла сомнений в его намерениях. От ужаса Корнейчук обмяк в кресле и потерял всякую способность к сопротивлению. Арсений дошел до стола, перегнулся через него, взял председателя за грудки и с силой дернул на себя. Семен Денисович перелетел через стол, сметая за собой массивный письменный прибор, телефон, настольную лампу и все остальное, что попадалось на пути. Потом приземлился на ноги, по инерции, пытаясь поймать равновесие, сделал несколько шагов в направлении недавнего полета, но задел за ножку гостевого кресла, споткнулся и свалился на пол. Уже на полу он спешно развернулся лицом к Арсению и на карачках пятился задом до конца кабинета, пока не уперся спиной в угол между стеной и креслом. Арсений шел на него с тяжеленой бронзовой статуэткой наперевес. Корнейчук закрыл глаза и приготовился к худшему.