Как ни странно, но единственным человеком, с которым Козырев мог искренне и откровенно обсуждать свои чувства, оказался Евгений Михайлович. Для Арсения, который всегда считал себя сугубо рациональным человеком и скептически относился к душевным страданиям, расценивая их как проявление слабости, уделом женщин или чем-то еще в этом роде, возникшая вдруг потребность в понимающем собеседнике стала достаточно неожиданной. Он чисто физически не мог больше держать в себе накопившиеся страдания и рыться самостоятельно снова и снова в сложном клубке запутанных мыслей и тяжелых эмоций. Он довел себя до предела, истощился психически до такой степени, что чувствовал глубоко внутри такую острую боль, которую уже невозможно было терпеть.
Они сидели в опустевшей лаборатории поздним вечером совершенно одни. Да и днем отлученные от работы сотрудники группы редко захаживали в приютивший их институт. Все с нетерпением ожидали со дня на день итогового вердикта. Малахов уже давно заметил, что Арсению необходимо кому-нибудь выговориться, но он не решался. Вот и сейчас молчал, хотя условия сложились на редкость удачные. Профессор сделал первый шаг:
– У меня такое ощущение, будто ты себя винишь в случившемся.
Арсений даже не сразу понял, о чем говорит учитель.
– Вы имеете в виду приостановку исследований?
– Да при чем тут исследования! Исследования – это мелочь. Я уверен, все разрешится. Всего лишь временные трудности. Я имею в виду твою личную трагедию.
Козырев замолчал, будто борясь с собой. Он еще до конца не понял, готов ли он к столь откровенному разговору.
– Мне сложно говорить об этом…
– Если тебе что и сложно, так это молчать об этом! Ну, давай же, не держи в себе, выпусти наружу свои страхи, сомнения и переживания, иначе они съедят тебя изнутри окончательно.
И Арсения прорвало: