– Георгий Александрович, я признаю, что не предпринял всех необходимых мер перед тем, как предложить кандидатуру Козырева. Уверяю вас, что я сделал все необходимые выводы, и в будущем подобное не повторится. Но я даже себе представить не мог, что известный, можно сказать, выдающийся ученый, заместитель руководителя группы, может в таком важном, государственном деле преследовать свои мелкие, личные интересы.
Кабинет полковника представлял собой достаточно просторное помещение, красиво отделанное деревянными панелями в монументальном стиле советских руководителей. В противоположной от входа стороне располагался массивный Т-образный письменный стол. К нему торцом примыкал еще один – длинный, для совещаний, по обе стороны которого стояли рядами удобные, дорогие кресла. Одну из стен полностью занимал огромный книжный стеллаж, выполненный в той же солидной, основательной манере, полностью заполненный соответствующим содержимым. «Типичный номенклатурный кабинет, – подумал Малахов, – с тех времен еще». Ибрагимов вышел навстречу коллегам, поздоровался. Жестом предложил проходить и присаживаться.
Евгений Михайлович во всей этой ситуации с рекомендацией Арсения не мог до конца понять такую странную, необоснованно эмоциональную, реакцию Жидкова на незначительный в общем-то инцидент. «В конце концов, что такого страшного произошло? – думал Малахов. – Ну даже если допустить, что Козырев действительно такой, каким его представили в характеристиках. Не подошла кандидатура. Не прошла проверку. Забыли и работаем дальше. В жизни много еще, над чем нужно думать, из-за чего действительно стоит переживать».
Роман Валерьевич воспринял все это иначе, потому что нанесли удар по его карьере, которую он создавал по крупицам, изо дня в день, год за годом, заискивая перед начальством, угадывая желания руководства, пытаясь угодить тем, кто мог бы его поощрить, выделить, продвинуть по службе. Именно поэтому он упорно отстаивал свою позицию, сваливая вину на профессора: