Возвращаясь к мальчику
Таким образом, образ омовения мальчика мамой указывает на схлопывание первого большого взрыва в точку. Но одновременно, он рассказывает нам о появлении, в результате всего первого круга творения, новых образов, которые, при выходе «Я» на новое творение, станут основанием для появления новых «первых Я», творцов их новых вселенных.
Можно было бы сказать, что четыре цвета зёрен символизируют четыре этапа новых первых кругов творения, которые и будут составлять, в сумме, всё большое творение вселенной, но здесь можно увидеть и кое-что ещё, может быть, более важное.
Я уже говорил о том, что бесконечное самовоспроизведение и самоумножение вселенной является ещё и бесконечным умножением разнообразия. Это связано с тем, что новыми «первыми Я» становятся начала, идеи возникшие в процессе первого круга творения. Это могут быть семь составляющих первого большого взрыва, семь составляющих его схлопывания в точку и, в том числе, это могут быть идеи, образы разных состояний, разных ликов «первого Я». А ведь все они различны, и столь же различны будут начала, что возникнут в процессе их, уже новых, различных первых кругов творения. Вот о каком бесконечном умножении разнообразия я говорил.
Далее мальчик, в этой версии он – «бог маиса», стучит в панцирь черепахи рогами оленя, вызывая грохот больший чем тот, на который способны сами «громы». Это вновь повторение знакомой нам уже с тобой ситуации, когда такой же мальчик нашёл священные инструменты своего отца и начал играть на них. Здесь всё несколько короче и проще, но смысл тот же. Как и в том эпизоде, здесь мы видим начало второго творения, начало настоящего творения вселенной. Не только потому, что этому эпизоду предшествовала ситуация встречи мальчика с мамой символизировавшая первый круг творения. Не только потому, что героем здесь является мальчик, а не взрослый мужчина, не его отец, вообще, героем этой истории могут быть кто угодно. А главное, потому, что дальше мальчика ждёт не поражение, как когда-то мужчину, дальше его ждет победа. Хотя, в силу неизбежной путаницы в таких историях, признаков первого круга творения мы здесь встретим много.
Что же до самого эпизода, то панцирь черепахи очевидно символизирует новые «мировые яйца», готовящиеся к проявлению и испускающие первые эманации пробуждающегося сознания вовне, что символизируется грохотом рогов которыми мальчик стучит о панцирь. Одновременно, этот образ говорит о назревании готовности к разворачиванию самого сжавшегося «первого Я», о назревании его готовности к новому творению.
«Громы» являются. Мы понимаем, что, хотя звуки издаваемые мальчиком и можно расценивать как призыв, на самом деле к «громам», то есть в пустоту пространства материального мира, перемещаются, или точнее проявляются туда, сами новые «Я» в состоянии свёрнутости «мировых яиц». Одновременно, этими самыми их перемещениями, их проявлениями в их новых пространствах, само «первое Я» разворачивается вовне, то есть – предстаёт перед теми самыми «громами». Нужно уточнить, что победы здесь достоин лишь мальчик символизирующий изначальное «первое Я» выходящее на второе творение, ведь только оно будет неостановимо победным. Новых же «мировых яиц», чьи символы также примешаны здесь к образу мальчика, впереди ожидают их первые круги творения завершающиеся сжатиями в точки.
И вот, у «громов» с мальчиком начинаются состязания. Они бегают наперегонки. Ты хорошо помнишь этот частый в мифологии образ взрыва и сжатия. Бег вперёд как символ первого большого взрыва, и возвращение назад как символ схлопывания. В первой части этой книги мы рассматривали историю о состязаниях в беге между Ганешей и Картикеей, и историю о скачке Одина. В процессе состязаний, мальчик поубивал всех «громов», кроме одного; что поделать, индейцы древней мезоамерики были склонны к суровым образам.
Хотя громы и символизируют здесь пустоту пространства, в этом моменте они скорее являются символами первого большого взрыва. То, что их несколько, напоминает нам о составляющих первого большого взрыва и составляющих его схлопывания, а то, что в итоге, все кроме одного гибнут, ясно указывает нам на завершающее сжатие всего этого в точку. Подобное смещение ролей и смыслов часто встречается в мифологии. Здесь его можно оправдать ещё и тем, что описанная ситуация является образом первого круга творения, но мальчик, как мы уже выяснили, символизирует «первое Я» вышедшее на второе творение, состоящее из множества первых кругов. И судя по последнему эпизоду, участников этих первых кругов здесь играют сами «громы».
Мальчик бежит с оставшимся «громом» наперегонки через море. И в этом мы вновь видим указание на расширяющийся в бездне пространства взрыв. Мальчик просит крысу, тайком вырыть в дне моря ямку, и «гром», попадая ногой в эту ямку, застревает в ней и остаётся там навсегда. И эта ямка, и застревание в ней ногой, тем более навсегда, и даже сама крыса, – всё ясно указывает на схлопывание первого большого взрыва в точку. Если ты помнишь историю Ганеши из первой части этой книги, ты помнишь, что его ваханом, символом, спутником, транспортным средством была крыса. Причём, обратил он в эту крысу какого-то огромного страшного демона, в чём также несложно увидеть переход первого большого взрыва от расширения к сжатию в точку. Соответственно, и в этом эпизоде мы видим образ первого круга творения, творцом и жертвой которого вновь является «гром», на этот раз один. То, что мальчик в этих эпизодах побеждает «громов», указывает на него как на силу большую, силу внешнюю, что совершенно правильно, ведь он символизирует изначальное «первое Я» выходящее на второе, настоящее и бесконечное, творение вселенной. А оно, как мы уже с тобой поняли, осуществляется благодаря бесконечно умножающимся новым первым кругам творения, и, несмотря на то, что каждый из них завершается сжатием в точку, все они в сумме, являются шагами неостановимого разворачивания вселенной в пространстве.
Помимо прочего, мальчик здесь говорит матери, что воскресит своего отца, чтобы люди были бессмертны и не умирали. Пройдя уже несколько вариантов подобного, мы поняли, что воскресение умершего отца, это выход из, казалось бы, безвыходного положения, в котором «первое Я» оказалось после схлопывания первого большого взрыва в точку. Второе, уже настоящее творение, по неоднократно уже описанным выше причинам, оказалось бесконечно долгим, ведь оно продолжается до сих пор. И выход на это творение, выход из состояния испуганной, обожжённой сжатости и был тем воскресением отца, что дало бессмертие всем «людям», дало бессмертие вселенной.
Кстати, здесь нужно упомянуть, что обычное для людей, начиная с древнейших времён, опускание космогонического мифа до мифа календарного, описывающего годовой цикл, на деле ничего не меняет, ведь в сути символики мифа остаётся тот же космогонический смысл. То есть, когда воскресший Осирис египтян, молодой «Бог маиса» мезоамериканцев, Персефона, жена Аида эллинов, периодически отпускаемая им на землю, или шумерский Таммуз-Думузи в близкой ситуации, якобы устанавливают смену времен года обещая каждый год весеннее воскресение всей природы, на деле речь идёт о том, что из многочисленных и разномасштабных циклов расширения и сжатия, рождения и смерти и состоит бесконечное расширение вселенной, то есть – её и наше общее бессмертие.