Герой из яйца
Наш герой вылупился из яйца через семь дней. Конечно, если трактовать этот образ более буквально, то мы должны сделать вывод о том, что только здесь «первое Я» наконец-то пробуждается, но упоминание семи дней ясно указывает нам на первый большой взрыв. На тот же взрыв нам указывает то, что дальше в повествовании наш герой идёт за водой, что совершенно ясно символизирует разлитие первого большого взрыва в пустоте пространства, в «космических водах».
Его обзывают красноволосым, и он обижается на это. Символ красного цвета связывают с цветом специфической «бороды» на верхушках кукурузных початков, ведь наш герой, это «мальчик-кукуруза», но мне вспоминается другое. В связи с образами мезоамериканской мифологии я уже упоминал тебе образ совершенно иной культуры, а именно, образ героя ирландского эпоса Кухулина. Так вот, когда он входил в раж яростного возбуждения, концы его волос приобретали красный цвет. А ведь Кухулин, как я уже говорил, это – о том же.
Красный цвет совершенно прямо ассоциируется с первым большим взрывом, с его качествами, с его мотивацией, с состоянием «первого Я», связи с которым оно и сотворило такой невероятный феномен. Это эго, это страсть, это яркая и ярая жизненная сила. Но всё это, как ты сам видишь, является качествами не очень высокими, на что и указывает нам красный цвет.
То, что некие не названные герои мифа смеются над мальчиком, то, что он на это обижается, это вновь вполне узнаваемые символы сложного отношения «первого Я» к окружающей его пустоте. Это указание на его острое её неприятие, каковое в итоге и привело к схлопыванию взрыва к своему истоку.
Далее мы снова видим образы первого большого взрыва и его сжатия, возвращение к истоку. Мальчик вновь, как и в предыдущей истории, стреляет в рыб, ловит их, убивает. И здесь, от его стрел у них так же появляются кости. Как ты видишь, в этом символе мы видим ясные признаки множественности. Но, для второго творения, как кажется, рано, ведь само появление мальчика на свет ясно говорило нам о начале первого круга творения. Мы конечно могли бы рассмотреть стыд мальчика, как не очень яркий символ схлопывания первого большого взрыва, а его охоту на рыб, как начало второго творения, но обычно, как ты сам уже хорошо знаешь, этот переход описывается гораздо дольше и подробнее.
Но вот, появляется новый мотив. Мальчик просит о том, чтобы ему дали крючок для ловли рыбы. Казалось бы, такой простой символ, но как много в нём можно увидеть. Во-первых, сама форма крючка. Ведь это поворот, то есть – переход от движения вперёд, вширь, к движению назад, к сжатию. Во-вторых, сам принцип действия крючка так же ясно символичен. Зацепить, поймать, чтобы подтянуть к себе. То есть, в этом образе мы вновь видим идею сжатия, схлопывания первого большого взрыва, но опять – во множественном числе. Хотя, в столь сложном нагромождении отдельных образов несложно встретить множество искажений.
Далее, старики хотят съесть мальчика, как в общем-то и собирались изначально. Проще всего, было бы увидеть в этом символе очередной образ схлопывания первого большого взрыва в точку, но, учитывая дальнейшее, речь здесь скорее всего идёт об ощущениях, «первого Я» в форме первого большого взрыва от окружающей пустоты, о его ужасе раствориться, исчезнуть в ней. Ведь дальше, мальчик убегает и прячется на тёмном чердаке, что действительно указывает на схлопывание взрыва в точку, причём, именно от страха быть пожраным этой самой пустотой пространства. То есть, последовательность событий и их мотивация здесь вполне прямые.
Здесь он просит о помощи, то ли летучую мышь, то ли сову, а ведь эти животные, это те самые посланцы «владык смерти», «громов» и прочих из многих других версий мифа. Как посланцы этих самых «владык» символизирующих ту же пустоту пространства, что и преследующий его старик, они также должны символизировать эту пустоту, точнее – ощущение «первого Я» от неё. Попробуем разобраться – так ли это.
Когда старик лезет за мальчиком наверх, кто-то из этих самых помощников сносит ему голову, и вниз течёт его кровь. Отделение головы, вообще голова, как символ точки, вновь ясно говорит нам о сжатии. О том же говорит кровь текущая вниз, тем более, там внизу её жадно поглощает старуха, думающая, что эта кровь мальчика. Поглощение крови, вновь говорит нам о том же, о вбирании взрыва.
Похоже, что животное-посланник к которому обращался мальчик, разное в разных версиях и срубившее старику голову, действительно является просто очередным символом пустоты пространства. Ведь именно в ужасе от неё, «первое Я» переходит к отступлению, к схлопыванию первого большого взрыва. А поскольку, именно это схлопывание символизирует «дедушка» лишившийся головы, совершенно естественно, что обезглавливание совершается одним из образов этой самой пустоты. Странным может показаться мотив обращения мальчика за помощью, но даже в этом можно увидеть смысл, если преобразовать образ этого обращения в просто акцентированное внимание. Ведь убегая от пустоты, находясь от неё в ужасе, «первое Я» несомненно думало только о ней.
Обрати внимание – какая сложность создаётся здесь на пустом месте. Мальчик убегающий и прячущийся на чердаке символизирует схлопывание первого большого взрыва в точку. Старик лезущий за ним туда, несмотря на то, что он за ним гонится, символизирует то же самое. То, что старику срубают голову, лишь уточняет это значение символа. Его кровь, текущая вниз, опять же символизирует утекание взрыва, его поглощение точкой его истока. И теперь уже смысл этого образа уточняется и подтверждается символом старухи жадно поглощающей кровь старика. Плюс сюда же, путаница обращения к символу пустоты, от которой на самом деле убегаешь, обращения за помощью от того, что является символом тебя самого.
Помимо количества этих наслоений, можно заметить различие в направлениях. Я имею в виду, что чердак здесь, символизирует ту точку, в которую всё схлопнулось, соответственно – это единственный «низ» куда всё падает. При этом, образ текущей и поглощаемой старухой крови старика, даёт нам другое направление. Это движение от мальчика, от чердака и даже от головы старика. Тем не менее, думаю ты видишь, что все эти символы указывают на схлопывание первого большого взрыва в точку.
Помимо прочего, получается, что старик, несмотря на то, что он гнался за мальчиком с желанием его убить, символизировал то же что и сам мальчик. А вот старуха, его приёмная мать, «бабушка», как мы помним, с самого начала своего появления в повествовании символизирует пустоту пространства. Осознав свою ошибку, она злится и гонится за нашим героем. Мальчик, убегая забирается на дерево. Это достаточно ясно указывает на «мировое древо», а значит, речь уже идёт о втором творении о разворачивании вселенной. По крайней мере, о самом его начале, он назревании новых «мировых яиц», образ чего несложно увидеть в символе мальчика спасающегося на дереве.
Мальчик, ещё и окружает это дерево стеною огня, – символ также вполне уместный, в нём несложно увидеть новые большие взрывы и вообще новое разворачивание вовне. Правда, с дерева он исчезает, то ли сам, то ли с помощью голубей, а вот «бабушка» – сгорает в пламени. Исчезновение мальчика с дерева, это похоже, всё тот же символ ухода мальчика от матери, о котором мы уже говорили. Мальчик исчезает, символизируя продолжающееся неостановимое расширение вселенной. Более ясного смысла я здесь не вижу. Старуха же сгорает, и понять это, на мой взгляд, несложно. Мы уже разбирали ситуацию, когда символ начавшегося настоящего творения вселенной соседствует с образом исчезновения символа пустоты пространства. Здесь можно увидеть, как минимум, два смысла. Во-первых, сам выход сжавшегося «первого Я» в новое настоящее творение становится возможным только благодаря тому, что оно осознаёт своё полное и неразрывное единство с этой пустотой. Во-вторых же, мы могли бы сказать, что разворачивающаяся вселенная беспрерывно заполняет эту пустоту, изгоняет её. Учитывая это, мы с тобой понимаем, что, с момента настоящего творения вселенной, для пустоты пространства не остаётся отдельных символов просто потому, что она больше не существует как отдельная величина. Но, важно понимать, что это имеет смысл лишь для образов всего творения вселенной, символизируемого здесь мальчиком и деревом, когда же мы встречаем образы новых «первых Я», составляющих в сумме всё это творение, встретить там же образы новых пространств пустоты совершенно естественно.