Рагнарёк и мост Биврёст
Говоря о мифологии древних германцев, нельзя не упомянуть такой известнейший образ этой мифологии, как «Рагнарёк», «конец света». В мифах о нём, упоминаются не только катаклизмы, но и то, как Земля вернётся в норму, как вновь расплодятся и будут жить на ней люди. Исходя из этого момента я делаю вывод о том, что «Рагнарёк» – это не то, что случится с Землёй когда-то в будущем, а то, что уже произошло однажды. В следующую нашу с тобой встречу, в следующей книге, мы поговорим об этих образах, поговорим о том, как на освободившуюся от вод потопа землю, выйдут из волшебного сада Лив и Ливтрасир, спасшаяся пара людей, и станут родоначальниками нового человечества, точнее, как они когда-то давно стали такими родоначальниками. Сейчас же, меня интересует эпизод из «Младшей Эдды» в котором, на мой взгляд, явственно прослеживаются образы космогонии, хотя принадлежит он мифам о «Рагнарёке». Я не очень в этом уверен, но всё же… Давай рассмотрим.
…Тогда спросил Ганглери: «Какой путь ведет с земли на небо?». Отвечал со смехом Высокий: «Неразумен твой вопрос! Разве тебе неизвестно, что боги построили мост от земли до неба, и зовется мост Биврёст? Ты его, верно, видел Может статься, что ты зовешь его радугой. Он трех цветов и очень прочен и сделан – нельзя искуснее и хитрее. Но как ни прочен этот мост, и он подломится, когда поедут по нему на своих конях сыны Муспелля, и переплывут их кони великие реки и помчатся дальше». Тогда молвил Ганглери: «Думается мне, не по совести сделали боги тот мост, если может он подломиться; ведь они могут сделать все, что ни пожелают». Отвечал Высокий: «Нельзя хулить богов за эту работу. Добрый мост Биврёст, но ничто не устоит в этом мире, когда пойдут войною сыны Муспелля»…
Во-первых, что такое «мост от земли до неба»? Это первый большой взрыв. «Первое Я», взорвавшись, пытается пересечь окружающую его пустоту «не Я», ту самую речку Смородинку, Пучай-реку и достигнуть того самого «неба», вечного «божественного мира», связь с которым оно потеряло проснувшись, выйдя из состояния «мирового яйца». Сам взрыв и является тем самым «калиновым», «раскалённым» мостом, и одновременно, движением по нему, попыткой его пересечь.
Здесь этот мост называется «радугой», что сразу же напоминает нам о семи цветах, то есть, семи составляющих первого большого взрыва. Правда, здесь же говорится о его «трёхцветности», но и это указывает нам на «триединство», необходимое для воспламенения взрыва, о чём мы уже говорили и поговорим ещё.
«Сыны Муспелля», едущие по этому мосту, это вновь образ всё того же взрыва. То, что «мост» «подламывается», как и «перекладинка» в русской народной песне, указывает нам на то, что расширение взрыва прекращается и переходит к его схлопыванию. Мы с тобой ещё поговорим о глубочайшем космогоническом смысле русских песен. То, что «старшая сестра» в песне «утопилась», то есть, упала в воду, а «сыны Муспелля», упав с «подломившегося моста» «переплывут великие реки», вновь указывает нам на то, что первый большой взрыв был, не столько попыткой «первого Я» объединиться с пустотой «не Я», сколько попыткой вернуться в тот вечный «божественный мир», в котором оно находилось своим сознанием, а ведь ничего кроме сознания оно из себя и не представляло, прибывая во сне в состоянии цельности, в состоянии «мирового яйца». Как ты видишь, здесь есть кажущееся противоречие. С чем же пыталось объединиться «первое Я» взорвавшись, с окружающей его пустотой или с незримым, вечным «божественным миром»? Хотя, как ты уже заметил, многие мифологические образы говорят нам именно о влечении «первого Я» к окружающей его пустоте, думаю, что правильнее будет сказать, что оно пыталось дотянуться до «божественного мира», до того состояние счастья, полноты, цельности, в котором оно находилось ещё недавно, до своего пробуждения. Попытка расширяться в пустоте бесконечно, была продиктована именно тем, что «первое Я» пыталось пересечь её, как ту самую «речку смородинку», «пучай-реку», пересечь, надеясь найти где-то за ней, тот самый, потерянный «божественный мир». Так вот, именно потому, что дотянуться до «божественного мира» у «первого Я» не получилось, образы, «подломившейся перекладинки», «подломившегося моста» и «падения в воду», вполне уместны.
Как часто бывает в мифах, в подобных образах присутствует несколько смыслов. Во-первых, образ «подломившегося моста» говорит о неспособности «первого Я», взорвавшись, дотянуться тем самым, до состояния цельности счастья «божественного мира», о том, что его попытка вырваться из пространства в котором оно проснулось, обернулась наивной погоней за пустотой, то есть – делом изначально безнадежным, и окончилась неудачей. Во-вторых, этот же образ, в связи с вышесказанным, говорит о прекращении расширения взрыва и его переходе к сжатию, схлопыванию в точку. Ведь взрыв не мог расширяться бесконечно, тем более, что «первое Я» не смогло таким образом найти желаемого. Парадоксально, хотя это уже стало привычным, но образ «падения в воду», хотя и следующий за образом «разрушения моста», всё же, в первую очередь символизирует всё тот же, первый большой взрыв, его погружение, разлитие, распространение в пространстве. Я не смог здесь удержаться от тавтологии.
Как же так? Ведь «падение в воду» происходит после «разрушения моста», а значит, – этот образ должен говорить о схлопывании взрыва, о его отступлении к истоку. Тем не менее, на мой взгляд, и это достаточно ясно ощущаешь закрыв глаза, падение в воду, – это прямое указание на расширение, распространение первого большого взрыва. Думаю, что мы с тобой сможем прояснить это небольшое противоречие. Если представить, что попыткой «первого Я» дотянуться до «божественного мира» был не взрыв, если представить, что оно пыталось дотянуться до «божественного мира» внутренне, собравшись в то самое триединство, предшествовавшее взрыву, и что, та самая «искра» «божественного мира» и была кратким мигом прикосновения к этому миру, а значит – той самой попыткой «перейти по мосту», «по перекладинке», но, оказавшись неудачной, – привела лишь к воспламенению взрыва, распахнувшегося в пустоте этого пространства, но не давшего ни малейшей возможности заглянуть куда-то за его край, всё, как кажется, встаёт на свои места. Об этом же говорит, уже рассмотренный нами, образ из старой русской загадки. Я имею в виду – «дуб», что «повалился». Он тоже был попыткой «первого Я» дотянуться до «божественного мира», «пройти по мосту», и подобно падению с «подломившегося моста», он «повалился», то есть – в результате своей неудачи, «Я» проявилось в пространстве будущего материального мира первым большим взрывом, о чём и говорит нам пословица словами – «мир народился».
Прямо сейчас, объясняя тебе свои идеи, я, благодаря тебе, открыл нечто большее, нечто новое. Закрывай глаза и чувствуй. Итак. Я говорил тебе, и на это указывают многие образы мифов, как ты сам уже заметил, я говорил, что первый большой взрыв, это попытка «первого Я» вырваться из состояния заброшенности среди нигде, убежать от состояния ущербности. Я говорил, что эта попытка, это, самое первое, действие, первое событие было ориентировано на окружающую «первое Я» пустоту, тем более, что ничего другого, как кажется, ещё и не существовало. Пытаясь распространяться бесконечно, пытаясь покрыть её, объединиться с ней, пытаясь стать всем, не имеющим ничего другого, ничего, что было бы не им, первый большой взрыв, а точнее – «первое Я», достигло предела своих возможностей и перешло к отступлению, сжатию, схлопыванию. Подробнее, об этом самом пределе, мы еще поговорим. Но сейчас, раскрывая смысл образа «радужного моста», моста Биврёст, мы с тобой нашли нечто новое. Закрыв глаза, ты видишь перед собою тьму, пустоту, ничто. Сложно представить, что «первое Я» жаждало объединиться именно с этим, что оно считало это чем-то своим, чем-то необходимым, дополняющим до цельности, до полноты себя, даже если это и было именно так. Вполне возможно, что оно не собиралось двигаться вперед, не собиралось расширяться, распространяться, то есть, вполне возможно, что оно не планировало никакого взрыва, и соответственно, – не собирало никакого «триединства», необходимого для воспламенения этого взрыва. Вполне возможно, что всё это получилось невольно. «Первое Я» пыталось вспомнить ту полноту, цельность, счастье, в каковых оно, как казалось, пребывало до своего пробуждения. Пыталось дотянуться до этих состояний. Это и было тем движением, по «калинову мосту», «перекладинке», «радужному мосту Биврёст», по мосту от «земли до неба», это и было растущим к небу «дубом». Но, как кажется и как я уже сказал, дотянуться до «божественного мира» получилось лишь на миг, и это и было тем объединением с «искрой», что, воспламенив сырьё «тьмы за глазами», создало первый большой взрыв. Пока сложно уверенно сказать о том, как в это «триединство» было вовлечена «тьма за глазами», но, закрыв глаза, ты сам хорошо понимаешь, что она всегда рядом, близка так же, как ты сам близок себе. То есть, в каком-то смысле, первый большой взрыв, это результат неудачи, неудачи в попытке вернуться назад, дотянуться до того «божественного» из которого «первое Я» пришло сюда. Соответственно, взрыв и является тем «падением в воду», в результате «разрушения», «моста», перекладинки» и прочего. Одновременно, на что нам ясно указали мифы о холме Говардхан, он является материальной проекцией того «божественного», духовного мира, или хотя бы, той его малой части, что мы с тобой называем «искрой».
Если вернуться к началу этого, не очень простого абзаца, мне кажется, что два, казалось бы, таких различных устремления, стремление к объединению с окружающей пустотой и стремление к возвращению в вечный божественный мир, странным образом тесно связаны. Думаю, мы с тобой ещё найдём не одно подтверждение тому, что это лишь разные аспекты попытки возвращения божественного единства, божественной цельности. Ты видишь, что здесь есть о чём подумать, есть во что вчувствоваться. Хотя то, что такая великая тема как творение всей вселенной, не умещается просто и ясно в человеческие слова, это, на мой взгляд, совершенно естественно. Чудо, – что она в них умещается хоть как-то. Мы с тобой уже нашли, как минимум, три аспекта объясняющие появление, проявление первого большого взрыва, и возможно найдём ещё.
Кстати, в этом, нашем с тобой новом открытии можно увидеть кое-что ещё. Кое-что, что очевидно проясняет важную закономерность жизни, судьбы каждый единицы во вселенной, в том числе и – каждого человека. Только что, вновь повторяя свою первую версию о том, что «первое Я» первым большим взрывом пыталось объединиться с окружающей его пустотой, я сделал ещё одно открытие, причём – прямо противоположное. Возможно, что ты сделал его раньше, ведь оно вполне очевидно. Пытаясь, сознанием дотянуться до божественного мира, пытаясь вернуться туда, откуда оно пришло, «первое Я» стремится уйти оттуда, из того пространства, где оно проснулось. Иными словами, оно пытается убежать от той пустоты «не Я», которую, в каком-то смысле, само и сотворило. Об этом «сотворении пустоты» мы ещё поговорим подробнее, но сейчас другое. Обрати внимание, – «первое Я», пытаясь сбежать от пустоты окружающего пространства в божественный мир, не сумев вернуться в него, взрывается, проливается в эту самую пустоту пространства. Конечно, можно сказать, что взрывается, строго говоря, даже не оно, что взрывается, воспламеняется, проецируется в мир та «искра» божественного мира, до которой у «Я» получается дотянуться. Но, так или иначе, таким образом «искра» выносит, проливает сознание «первого Я» туда, в то, от чего оно пыталось убежать. Подобное принудительное возвращение к не желаемому, не принимаемому, может показаться даже несправедливым, как в случае с «первым Я», так и в случае с любым живым существом, любым человеком, но учитывая, что пустота, от которой «Я» пытается сбежать, является его проявлением, частью его, что мы ещё проясним, в этом можно увидеть глубокий смысл. Из этого можно сделать вывод, хотя бы предположительный, что всё от чего мы бежим в наших жизнях, является нашим же проявлением, нашей частью, тем, что необходимо нам для обретения истинного счастья.
Мы ещё вернёмся к этим темам, а пока – надо завершить прояснение эпизода с «сынами Муспелля» до конца. То, что «сыны Муспелля», в последних строках рассматриваемого нами эпизода, после своего падения с «подломившегося моста» «помчатся дальше», возможно указывает на выход «первого Я» во второе творение. Ведь, поскольку наша вселенная существует, мы можем делать вывод о том, что «первое Я» нашло выход из своего мучительного положения испуганной сжатости в точку. «Второе творение» каковое я так называю потому, что оно происходит после завершения первого круга творения, после этой самой сжатости в точку, должно было как-то произойти, тем более, что оно происходит до сих пор.
Что же до странности расположения космогонического образа внутри истории о «конце света», то здесь можно вспомнить «Откровение Иоанна Богослова», где образы действительности современной автору, помимо прочего, соседствуют с явными образами космогонии, и всё это называется «апокалипсисом», каковым и признаётся всеми.