* * *
В комнате Ирины царил полумрак. На заднем плане виднелись фигурки Будды, свеча в форме сердца и плед в мягкой синеве. Она сидела перед камерой в позе, которую можно было бы назвать «уютная решимость» – спина прямая, плечи расслаблены, взгляд лучисто‑направленный в вечное.
– Мне очень понравилось, – проговорила она с лёгким придыханием, будто только что вернулась с медитации на берегу Бали. – Через месяц будет новый курс, с выездом загород. Я чувствую, как некое моё начало… на этих практиках вошло в поток. Просто в поток.
На другом конце экрана – Катя. Измотанная, с пятном от чая на футболке, на фоне шкафа с детскими игрушками. Она держала камеру на коленях, и потому изображение слегка дрожало – как и она сама.
– Поехали со мной? – с искренним восторгом спросила Ирина.
Катя не ответила сразу. Сделала паузу. Таких пауз в её жизни стало много: перед тем как встать с утра, перед тем как начать объяснять детям, что папа в командировке, перед тем как снова поверить, что всё это «не навсегда».
– Нет, – сказала она наконец. – Я не могу. На мне дети будут в это время.
Ирина немного смутилась, но улыбку не потеряла.
– Скажи: «Я могу». Скажи это. Просто скажи!
– Ира… – Катя растерянно посмотрела в камеру, как в глаза врачу, сообщающему сложный диагноз.
– Просто попробуй, – настаивала Ирина, и в её голосе уже чувствовалась лёгкая мантра. – Скажи: «Я могу».
Катя сглотнула.
– Я… яяяя… – голос её дрожал. – Я… м‑мооогу…
И вдруг она заплакала. Не громко – наоборот, почти беззвучно. Но лицо её исказилось, как будто изнутри вырвалась боль, которую нельзя было запихнуть обратно.
– Молодец, – ободряюще произнесла Ирина. – Видишь, как это работает? Всё начинается со слов.
Катя не ответила. Потому что знала: всё начиналось не со слов. А с тишины. С той, где ты одна, среди недосыпа, детских криков и кастрюль. И нет никакого потока, есть только ты – уставшая, но живая. Не в потоке, а в болоте.
И эта истина звучала внутри куда громче, чем «я могу».