Русским бурлакам

и моему погибшему

бурлаку-прадеду посвящается

Проклятие бурлака. Сказка для взрослых (18+)

– А ты чего будто в рот воды набрал? – один из троих рыбаков ткнул локтем в плечо своего соседа, – теперь твоя очередь побасенку травить.

Костер тоже, будто возмущенный молчаливостью того, к кому обращались, затрещал, вверх полетели искры: это пламя ухватило новую порцию подкинутых еловых веток и сухостоя. В реке под берегом плеснула хвостом огромная рыбина. По макушкам высоченных елей тревожно прошелестел ветер, и снова наступила ночная тишина.

– Ох, будет-будет нонче улов, – довольно потирая руки, сказал другой рыбак, – только бы, шельма такая, сеть не порвала. Ведь только вчерась дочинил. – А и, правда, Прошка, чего молчишь-то? Расскажи и ты каку байку. Мастак ты, байки-то травить. А не то заснем ведь. До утра ж долгонько еще. А ну как уснем, а наш улов-то и умыкнет кто за здорово живешь. Ну, не молчи уж. Али все побасенки у тебя закончились?

Прохор поудобнее устроился на траве у костра, будто бы обреченно тяжело вздохнул (больно уж он любил, чтобы его уговаривали рассказать что-нибудь интересное) и завел свою речь. А рассказчиком он и взаправду был знатным: какую историю ни примется рассказывать, будто наяву все происходит

– Уговорили, братцы, уговорили. Да и ночка больно уж сегодня подходящая. И река вона туточки, рядом, – загадочно начал рассказ и кивнул в сторону темной речной воды Прохор. – Потому только и расскажу вам, братцы, эту быль. Никому ее, не сказывал, да и не скажу больше. Только один раз, да только до полнолуния после Ивана Купалы поведать ее можно. Иначе быть лютой беде с тем, кто запрет этот нарушит. – Рассказчик еще помолчал, будто бы взвешивая, может еще отступиться и не рассказывать того, что собирался. Потом все же продолжил.

– Помните ведь, братцы, батя мой, Царствие ему Небесное, когда жив был, по три лета в бурлаках по Волге ходил. Так там, говорил, эту легенду даже малые ребята знают. А кто-то, говорят, и видел даже… Ну да вперед забегать не стану. Это я к тому говорю, чтобы вы, братцы, все время помнили, что быль говорю, а не небыль.

– Ну, начинай уж, не томи, – первый рыбак нетерпеливо перебил говорящего. Знаем, что небылицы ты не плел никогда. – А у самого уже азартно горели глаза в предвкушении страшной тайны, которую предстояло им, и только им, услышать от Прохора.

– А ты не перебивай, – недовольно отозвался рассказчик, – не сбивай с настроя. А то и не выйдет у меня ничего.

– А чего выйти-то должно? – с недоумением спросил нетерпеливый рыбак.

– А то… Сам увидишь. Нельзя сразу сказывать. Говорю же, ночь сегодня особенная. И река рядом… Должно выйти… – загадочно осадил нетерпеливого рыбака Прохор и сердито добавил. – Сядь уже, да слушай, а не то передумаю.

Оба слушателя сразу примолкли. Даже костер вроде бы стал гореть бесшумно и ровно. Послеполуночная темнота, хоть и летняя, сгустилась и словно нависла за спинами расположившихся вокруг костра рыбаков. Ни один из мужиков сейчас не захотел бы покинуть уютный световой круг костра и углубиться в густые еловые заросли, которые окружали небольшую полянку на обрывистом берегу речки, давно облюбованную друзьями-рыбаками для ночного лова. Сейчас трудно было поверить, что еще днем на этой небольшой полянке весело звучал пересвист птичьего многоголосия, а солнечные зайчики игриво и недоступно, как резвые белочки, доверчиво скакали по лапам вековых елей. Река внизу, под крутым спуском, еще несколько часов назад поражавшая своим ровным течением с красивыми плавными изгибами, зеркальной поверхностью чистой воды с четким отражением белых зефирных облаков, голубого неба и живописных прибрежных деревьев сейчас как-будто дышала из-под берега холодной тревожностью. Лес, река, примолкшие лесные звери и птицы будто тоже замерли в волнительном ожидании рассказа Прохора.

– Ну, так вот, слушайте. Началась эта история в наших краях больше века назад, да так по сию пору и не закончилась. По один год в нашем уезде большой неурожай вышел. Солнце в тот год нещадно палило, а дождей и вовсе не случилось. Ничего почитай не выросло в поле. Нечем крестьянам было в государеву казну налог платить. Уж и тогда, как и теперь, наши деревни казенными были. Большие недоимки на мужиков приказчик в тот год положил. А им еще и свои семьи кормить надо. А нечем. Хоть в петлю лезь. Вот тогда с дюжину дворов, в которых сыновья уж постарше были и могли в хозяйстве батю заменить, порешили идти к приказчику просить, чтобы в будущую путину он их подрядил в бурлацкую артель к какому-нибудь купчишке. Тяжелая да опасная та работа. А куда деваться? Не заплатишь денег, в острог попадешь. Так и так жена с ребятишками сиротами при живом мужике останутся. А тут хоть какая-то надежа была. Купец задаток артели даст, хоть малая толика долга уж, считай, да покрыта. А, если приказчик сторгуется с купцом по хорошей цене, так и весь долг по концу лета вернуть можно будет, да и останется еще. Приказчик тогда понятливый был, вошел в незавидное положение мужиков, обещался помочь. Сказал: «Сам рядить вас буду. Но и вы меня не подведите. Собирайте еще мужиков из своих, чтобы артель полная была. А не то придется из острога кого отправлять». Уговорились они на Крещение быть на бурлацком базаре в Орлове – небольшом уездном городке на берегу реки Вятки. Там купцы рядили артели на летнюю путину. Тогда же и договор заключали, да задаток платили.

Удачно в тот год приказчик срядил артель. Купец-то Афанасий Никитич был свой, с нашего уезда родом. Кожевенные, да ткацкие заводы у него были. Ну, у других еще скупал тоже помалу чего, да на ярмарку вез. По двадцати рублев за каждого купец задатку дал. Приказчик тогда доволен остался.

А незадолго до тех событий в нашем селе церковь построена была. Почитай, что тридцать годочков ее строили. Хорошая церковь вышла. Каменная, двухэтажная. Купец-то тот, Афанасий Никитич, много трудов, да денег на то строительство положил. Верхний алтарь новой церкви в честь святого – покровителя торговли тогда освятили. Все стены расписали фресками с житием. А вот иконы чудотворной с ликом святого пока не случилось. Такую вот икону и должен был из монастыря доставить как раз тот самый Афанасий Никитич. За ней, да на ярмарку отправился тогда купец почитай за 500 верст по Вятке, Каме, да Волге.

В те поры на пологом берегу Волги у стен монастыря напротив города Лыскова, что в ста верстах от Нижнего Новгорода ниже по течению, в июле расцветала самая большая в русских землях макарьевская ярмарка. А монастырь тот в аккурат тем самым святым и был основан, в честь которого, значитца, верх нашей церкви и освятили. Монахи того монастыря приготовили в дар список с чудотворного образа святого нашей новой церкви. А передать икону должны были с Афанасий Никитичем, как он на ярмарке случится.

Ну, так вот, в артели нашей тогда до четырех десятков человек собралось. Не все из наших деревень, были и острожные. Коренного, да подкорренного (тех, стало быть, которые первыми лямки тянут) тогда там же на бурлацком базаре приказчик из других артелей сосватал. За то ему отдельный поклон. Наши-то мужики непривычные к тому делу были. Как им без опытных-то обойтись. Лоцман же, да водолив у того купца свои были, постоянные, значитца.

Вот собрались они все, как уговорено было, после Троицы, в городе Орлове на берегу Вятки, погрузили товар на баржу, да, помолясь, отвалили от берега. По Вятке и Каме по течению плыли под парусом, да «щукой». Без приключений добрались. И погода сладилась, и лоцман опытный был. А как на Волгу вышли, тогда нашим мужикам попотеть пришлось.

Величава Волга-матушка. Словно серебристая лента переплетается она с зелёным ковром берегов и несет свои воды по русскому приволью. Волжские утесы, словно древние замки, возвышаются над рекой. Стоят эти скалы молчаливо, украшенные пестрым ковром лесов и степей, освещённые солнцем, и играют всеми оттенками охры и золота, а в тени прячут прохладу и тайны прошлого. Каждый изгиб реки, каждый утес будто хранит память о былых эпохах и рассказывает свою тайну. Но трудна вверх по Волге дорога бурлака.

Как стали подниматься они вверх по течению, тут уж и лямки, и завозни в ход пошли. Эта вот, значитца, когда берег уж больно крут, и нельзя баржу по берегу тянуть, тогда бурлаки грузят большой, пудов на двадцать, якорь в лодку и завозят его вверх по реке. Привязывают к нему крепкую бечеву, закидывают в реку и возвращаются на баржу. Привяжут к бечеве свои лямки, да и идут по барже от носа к корме. Так баржа к якорю-то и двигается. Потом, значитца, снова на нос идут, лямки перецепят, да снова от носа к корме идут. И так пока до якоря не доберутся. Потом снова в лодку садятся, да опять якорь вверх по реке завозят. Вот так и двигаются, пока берегом снова идти можно будет. А по суше-то тоже все больше идти каменистым, да глинистым крутым берегом приходилось. Да ишшо ведь всем в ногу идти-то надо. Одну, знацитца, ногу, правую, пяткой в землю вбивают, а левую, стало-быть, к правой подтягивают, да чтоб вместе всем. Коренные-то песню, бывало, заведут, чтоб враз все ногу-то ставили, так вся артель-то как волжская волна и качается-идет, да подпевают себе, бывало:

Ой-ёй, ой-ёй,

Дует ветер верховой!

Мы идем босы, голодны,

Каменьем ноги порваны.

Ты поддай, Микола, помочи,

Доведи, Микола, до ночи!

Эй, ухнем! Да ой, ухнем!

Шагай крепче, друже,

Ложись в лямку туже!

Ой-ёй, ой-ёй…

Так вот и шли они вверх по Волге. Река широченная, глубина для мужиков небывалая. И, как назло, ни одного денечка низового попутного ветерка не случилось, чтобы парус наладить. Все бы легче было. Но ничего, крепки наши вятские мужики, сдюжили. Почитай, что две седьмицы вверх по Волге поднимались, спали по 4-5 часов только. Измаялись так, что и сказать нельзя. Вот тут и произошел тот случай, от которого вскоре беда случилась. В тот день баржа на мель угодила. Долго пытались мужики ее стащить. А как не смогли, так стали громадную сосну корчевать, чтобы, значитца, ее к барже привязать. Сосна-то враспорку и стащила течением баржу с мели. Умаялись тогда все. Да жара еще началась. Солнце нещадно палило. У которых мужиков тогда от напруги, да жары куриная слепота сделалась. Еле-еле до стоянки добрались.

Помните, братцы мои, сказывал я вам, что за нехваткой наших мужиков приказчик наладил с ними острожных. Вороватые, да разбойники то были. Никакого гешефту с того бурлачества им не полагалось, потому и надрывались они не больно-то. Сразу за коренными их пристегивали, чтобы, значитца, наши мужики их шпыняли, коли те филонить задумают. Одного из них Федькой-Косым кликали. За то, значитца, что один глаз у него к переносице уж больно сильно глядел. Воровал, да разбойничал раньше тот Федька, за то и в острог угодил. И ужас, какой хитрющий, да подлый был. Вот через того Федьку случай и вышел. Встала в тот вечер баржа Афанасия Никитича в устье Суры, у пристани Василь-Сурска. Городок-то хоть и небольшой, а оживленный. Раньше-то там ярмарка и проходила. Ну, та, куда купец-от наш нонче ехал. Народишко-то там разный с тех пор жил. И жуликоватые тоже были. Наши-то мужики, прежде, чем на ночевку на баржу плыть, на бережку, устамши, расположились. Костерок, да перекус устроили. Ну и острожные тоже тут, при них, стало-быть. Немного времени-то и прошло, хватились, а Федьки-то Косого нет, сбежал. Потом уж дознались, дружок у него в этом городке водился, вместе когда-то в этих местах разбойничали. Надо сказать, что отвечать за острожных поручено было нашим же мужикам. Не отправлять же караульщиков с баржой было. За тех острожных наши мужики головой перед приказчиком отвечали. Ну, так вот. Кинулись они Федьку искать. Двоих оставили остальных острожных на берегу сторожить, а человек тридцать мужиков по всему городишке и разбежались. Всю ночь искали, но нашли. Разыскал его один мужик, Григорием звали. Рассказывают, Федька тот от Григория откупиться хотел. Каких только отступных ни сулил. Говорил, схоронка у него неподалеку есть. Возьму, говорит, ее, озолочу тебя. Поговаривали, что Григорий, чуть было, не поддался на уговоры. Ведь за тем и лямку тянул, что деньжата нужны были. Но все же товарищей своих не сумел подвести. Отказал он Федьке, да за шиворот и притащил его на берег. Влепил тогда лоцман этому Федьке за милую душу. Тот чуть свою душу дьяволу не отдал. Но ничего, на другой день уж опять лямку тянул. А куда денешься. Но зло на Григория Федька, говорят, тогда лютое затаил. Так, бывало, глянет, когда думает, что не видит никто, что ясно, как божий день, при первом же случае убьет он мужика, и детей его не пожалеет.

Еще два дня до самой ярмарки добирались, но уже без приключений. Солнце уж вовсю сияло, но до полудня было еще далеко, когда баржа обогнула последний речной поворот. И сейчас же им открылась потрясающая картина, которая до глубины души поразила всех. Широкая река, монастырские стены с куполами церквей, которые, казалось бы, связывали прозрачную голубую высь с бездонной речной неизвестностью. Даже те величественные утесы, будто нависающие над Волгой, которые они видели раньше, или уходящие вдаль к горизонту разливы реки так не запомнились им, как этот вид монастыря на границе неба и воды.

Увидели бурлаки у стен монастыря и несметное, по их меркам, скопление народа и судов. Надо сказать, купцов, да ремесленников тогда на ярмарку, говорят, тыщами понаезжало. Ну, наших, русских, знамо дело, более всех бывало. Но и персидских, немецких, да других всяких заморских тоже изрядно водилось. Наши-то все больше уральским железом, сибирскими мехами, астраханской рыбой, ну, знамо дело лесом, пенькой, и льном торговали. Да и зерном тоже, и посудой там, конской утварью. Лошадей, да скот наши тоже продавали. Заморские же все больше роскошь всяческую везли. Жемчуга да золото, фарфор, шелка там всякие, да ковры диковинные. Бывали и пряности восточные, да чаи. Хлопок и бумагу тоже везли. Народищу на той ярмарке по триста тыщ, говорят, бывало. Богатая торговля была. И казне государевой, говорят, миллионные доходы от той ярмарки были.

Неподалеку от берега баржа встала на якорь. Афанасий Никитич в тот же день до полудня управил все дела на берегу: заплатил за лавку, договорился с подводами, чтоб назавтра товар с баржи разгрузить, да в лавку свезти. Назавтра уж первый день торговли и намечался. А потом, не утерпел, после обеда отправился в монастырь, взглянуть на чудотворный список, что монахи для него приготовили, да дары монастырю принести. По широте душевной всем, кто пожелал отправиться с ним в монастырь, предложил присоединиться. Человек полтора десятка таких выискалось. И наш Григорий среди них тоже случился. Встретил их сам настоятель. Проводил в главный монастырский храм, где на почетном месте напротив алтаря на аналое лежал украшенный чудотворный список с ликом и картинами жития святого. Тут же отслужили и молебен с акафистом. А после Афанасий Никитич вручил дары настоятелю. Порешили, что икону купец заберет перед возвращением домой, а пока она побудет здесь, на аналое, чтобы любой, кто приехал на ярмарку, мог прийти и помолиться покровителю торговли.

На другой день с баржи весь товар свезли в лавку. Афанасий Никитич, довольный работой бурлаков, выставил им два ведра вина. Сам же пошел устраиваться на житье в гостиный двор при ярмарке. Думал он торговать на ярмарке дён до десяти. А вышло у него торговли всего лишь на пять дней. Много товара у него в первый же день иноземный купец скупил. Да по хорошей цене. Остальное он быстро в лавке распродал. Никак, молитва святому помогла. Сам закупил на той же ярмарке товару на половину того, что выручил. Быстро погрузил весь товар и чудотворный список на свою баржу и отправился в обратный путь. Тут-то и настигла их беда.

Жуткое ненастье застало их аккурат при подходе к тому же злополучному Василь-Сурску. Деваться некуда, встали на якорь, чтобы переждать непогоду. Затемнало тем временем так, будто ночь непроглядная наступила, хотя и день только-только на закат пошел. Бурлаки обрадовались передышке и отпустили тяжеленные поносные весла, которыми они управляли баржой во время сплава. Спустя немного времени, стало понятно, что заночевать тоже придется здесь же. Конца-края разгулявшейся непогоде не предвиделось. Бурлаки стали устраиваться на корме на ужин, а потом и на ночлег.

К полуночи буря улеглась, на небе появился молодой полумесяц. Бурлаки, Афанасий Никитич, лоцман и водолей: все мирно спали в укрытой палубе. И тут под покровом темноты к барже причалила большая лодка с дюжиной вооруженных ножами разбойников. Это дружок Федьки-Косого с товарищами собрался освободить своего бывшего подельника и других острожных, чтобы пополнить свою шайку. Разбойники ловко вскочили на баржу, бесшумно пробрались до того места, где находились все восемь человек острожных, и быстро освободили их. Главарь банды приказал найти на барже все самое ценное, забрать и быстро отчаливать. Видно, резать спящих людей не было у них в планах. Они быстро отыскали деньги, несколько дорогих украшений, бочки с вином, спустили добычу на лодку, и сами стали грузиться в нее. Когда на барже не осталось почти ни одного разбойника, Федька шепнул что-то главарю. Тот согласно кивнул. Сам спустился в лодку, а Федька вернулся на палубу в специальную загородку, где стояла икона. Под ней спал Григорий, назначенный сторожем при святыне. Увидев спящего врага, Федька нехорошо осклабился. Сильной рукой зажал Григорию рот и толкнул бок. Проснувшийся бурлак открыл глаза. Хотел, было, подняться, но увидел Федьку-Косого с обнаженным кинжалом, и испуганно осел.

– Ну, вот и поквитаемся сейчас, а, Гришка, – нехорошо, тихо и страшно заржал Федька. – Поквитаемся, говорю. Ну, чего зенки-то вылупил? Аааа, говорить не можешь? То-то же. Федьку никто обижать не смеет. Запомнил? Ну, чего молчишь? Запомнил, говорю? Кивни хоть, коли понял. Аль не понял? Вставай давай, бери икону и иди вперед. И не дури у меня. Видишь ножик? Чик по горлышку ножиком, и нет Григория. Где Григорий? В водичке Григорий, кровь смывает. – Снова заржал своей шутке Федька. – Иди-иди, давай. На нос иди, да не шуми, а не то побудишь всех.

Григорий, ни жив, ни мертв, с иконой в руках под тычки Федора вплотную подошел к носу баржи. Удивительно, но никто из мужиков так и не проснулся, а Григорий боялся произнести даже звук. Так Федька запугал его.

– Бросай, – велел Федор ошалевшему от страха Григорию.

Григорий продолжал непонимающе смотреть на своего обидчика и не двигался.

– Ну, бросай. Пусть поплавает святоша твой.

Тут до Григория стало доходить, чего от него требует этот кощунствующий злодей и замотал головой.

– Не бросишь? – Федька коснулся кончиком ножа горла Григория. Тот от ужаса замер как изваяние, только с мольбой смотрел на ненавистного Федьку. – Не бросишь, убью. – Тихо и внятно со злобой произнес разбойник.

Из глаз Григория полились слезы. Он прижал образ к груди, потом медленно отвел руки и над водой разжал их. Икона исчезла в темноте, хотя плеска воды они так и не услышали.

– Ну вот, и ладно. Молодец, а туда же, кочевряжился еще. – Федька беззвучно заржал. – Ну, и ты прощевай. – Он одним молниеносным движением пересек горло Гришки и свалил тело в воду.

Так, никого и не разбудив, Федька бесшумно соскочил в лодку, и вся шайка отчалила от баржи к берегу.

Поутру вся команда проснулась с первыми лучами яркого восходящего солнца. Пропажу иконы и ценностей Афанасий Никитич обнаружил сразу. Потом приметил отсутствие Григория и всех доверенных им восьми каторжан.

– Ах ты, сукин сын, – взревел миролюбивый до сей поры купец, – вор, разбойник!

– Ты на кого так? – спросил лоцман.

– Гришка! Мерзавец! – продолжал бушевать обокраденный торговец. – Убью! Ведь икону не пожалел. Как я вернусь без нее!

– Может, не он это? Не мог Григорий с Федькой заодно быть. – Продолжал увещевать купца лоцман.

Афанасий Никитич, немного успокоившись, да поразмыслив, приказал спустить лодку, взял несколько гребцов и поплыл обратно к монахам. Прибыв к стенам монастыря, он с удивлением понял, что настоятель уже ждет его. Купец с рыданиями пал в ноги монаху:

– Прости меня, не уберег святыни. Мерзавец Григорий сонного обокрал. Сам сгинул, да всех бродяг с собой прихватил. Что мне делать? Научи. Не знаю, как домой без иконы возвращаться.

Настоятель, сурово глядя на купца, велел тому подняться с колен и молвил.

– Негоже, Афанасий, огульно людей обвинять. Не всегда верь глазам своим. Разумом больше понимай. Сон я сегодня вещий видел. Не виноват Григорий. Разбойник порешил его, а перед тем велел икону в Волгу бросить.

Афанасий так и застыл от ужаса.

– Как… порешил? Господи, что ж это? Как же это..? Что же делается-то..? Как я теперь..?

Настоятель же продолжил:

– За икону ту не тревожься, она сама себе путь найдет. О себе более пекись. Людям найдешь что сказать. Григорий же за неверие свое получил. Смалодушничал, в трудную минуту не обратился к святому, да Господу нашему за помощью, на себя понадеялся. Хоть и знал, что список тот чудотворный. Убедился сам в этом, когда ты вместо десяти дён, вдвое раньше весь товар с прибытком хорошим распродал. Но силен нечистый. Попутал Григория. За то он и поплатился жизнью. Да еще и грех великий сотворил. Икону чудотворную выбросил. Быть теперь ему до поры до времени бестелесным призраком, по рекам ходящим. До тех пор быть, пока икона в церкви, куда направлялась, не окажется. Появится же снова та икона только тогда, когда Господь увидит веру непоколебимую в ком-либо из рода Григория. А на тебя, Афанасий, епитимью наложить надобно за то, что невиновного оклеветал. Приедешь домой, скажешься батюшке своему. Да чтоб не утаивал ничего. Он на тебя епитимью потребную и наложит. А теперь ступай. Острожных не ищи, домой быстрее возвращайся. Остальное Господь сам управит. Прощай, Афанасий.

Настоятель ушел, а Афанасий Никитич, ошарашенный и в расстроенных чувствах, возвратился в лодку и отчалил от по-прежнему шумного и веселого ярмарочного берега. До конца путешествия купец больше не обмолвился ни словом, все управление передав верному лоцману.

Вернувшись домой, как и обещал, испросил купец у батюшки епитимью, и с усердием ее исполнял. Объяснился с прихожанами, попросил у них прощения, что не уберег драгоценной иконы. Рассказал, какая беда с ними дорогой приключилась, как разбойники напали и Григория зарезали. Лишь про икону не сказал ничего. Все и порешили тогда, что икону тоже Федька вместе с деньгами умыкнул. Вдове же Григория Афанасий Никитич назначил пожизненную пенсию, детей ее тоже без пригляда своего, пока жив был, не оставлял.

Разбойников же тех быстро выловили: и острожных, что сбежали с баржи, и тех, кто их освободил. Приказчик по такому случаю не стал наказывать купца и бурлаков. Расчет те получили сполна и сумели вернуть долг в казну. Осталось у них денег, чтобы и семьи свои порадовать.

Пойманные же разбойники сразу признались, что тот набег они еще загодя готовили. Пока Федьку-Косого в Василь-Сурске разыскивали, он уж со своим дружком успел сговориться, как высвободить остальных острожных с баржи, когда та домой возвращаться будет. Покуда бурлаки после разгрузки баржи вином хозяйским потчевались, подплыли на лодке разбойники к барже, да передали Федьке зелья сонного, чтобы тот на первой же стоянке по пути домой подсыпал ее в вино всем, окромя острожных, когда вечером ужинать станут. Разбойники же те, как баржа от пристани ярмарочной отвалила, тайком за ней на лодке и плыли. А как встала купеческая баржа у Василь-Сурска непогодь пережидать и на ночевку, так и караулили условный сигнал, который им Федька с баржи подать должен был, как все уснут. Григорий же в тот вечер вина не пил, потому как караулить икону был приставлен.

Вот с тех самых давних пор и по сей день бродит по рекам неприкаянный призрак бурлака Григория. Ищет он того, кто поможет ему найти утерянную икону, да вернуть в наш храм. Тогда и проклятье с него снимется. Сможет он покинуть землю, да с миром упокоиться. А покуда является он после ночи на Ивана Купалу, пока луна в полную силу не войдет. Почто уж так именно, а не иначе, про то никто не ведает. Виден бывает призрак, когда утренний туман поднимается над рекой, а солнце появляется из-за горизонта. Перед тем, как призраку проявиться, поверхность воды начинает будто светиться изнутри. Ходит тот призрак по всем рекам, от самого монастыря, до тех мест, где церковь наша стоит. Батя покойный мой видел его и на нашей Полуденке. Другие, говорил, тоже видали, только легенды этой они не знают, вот и не признают Григория.

Рассказчик замолчал. Его слушатели тоже не издавали ни звука. Даже, казалось, и не дышали, а слушали, замерев и открыв рты. Даже птицы не пели своих утренних песен. Костер, давно ими забытый, потух. Но все трое, словно и не замечали предутренней ночной прохлады. Лес окружал рыбаков предрассветной замершей тишиной. Мужики дружно, не сговариваясь, повернули головы к реке. Над поверхностью воды поднимался густой молочный туман. А под ним, слабо-слабо различимо разливался золотистый свет.

– С-солнце, никак, встает. – Севшим голосом неуверенно произнес один из слушателей.

– Какое? Посмотри, эвона оно должно появиться, а тут… эвона…– полушепотом ответил другой рыбак. – Прошка, ты никак призрака нам накликал.

Первый рыбак, чтобы не показать своего страха, возразил.

– Ты, что, поверил в те россказни? Пошли, давай, сеть проверить надобно. – Он поднялся с земли, зачем-то долго отряхивал штаны от иголок и прилипших травинок, потом направился к берегу. – Слыхал, ввечеру как рыба-то ходила, да бултыхалась. Небось, уже в сетях сидит. Будет, будет улов. Слышь, ведь будет? Сейчаааас, посмотрим, какова там рыбка-то наша…– Не умолкая ни на минуту, рыбак скрылся под берегом.

Вслед за первым слушателем нерешительно поднялся и другой рыбак.

– Ох, сидели бы тихо, не было бы лиха… – тихонько, себе под нос приговаривал он, направляясь вслед своему товарищу.

Оба рыбака скрылись под крутым берегом. Прохор тоже, посидев еще немного, встал с земли и пошел к краю обрыва. Когда он подходил к кромке берега, его чуть не сбил с ног выскочивший снизу один из товарищей, который опрометью бросился в лес. Оттуда раздался его громкий протяжный крик, который все больше и больше, видимо вместе с убегающим рыбаком, удалялся в чащу, поднимая всех лесных обитателей, которые начали вторить убежавшему рыбаку недовольным тревожным гомоном. Другого же рыбака Прохор увидел сидящим на корточках у речной кромки. Он упирался руками позади себя в землю и быстро перебирал ногами, пытаясь отползти подальше, но берег не давал ему удалиться от воды. На лице рыбака застыла ужас. Прохор перевел взгляд туда, куда, не отрываясь, смотрел сидящий на земле товарищ, и увидел над рекой, словно вылепленные из тумана, очертания мужской фигуры. В этот момент первый яркий луч восходящего над горизонтом солнца подсветил фигуру, от чего на той явственно проявились черты мужского лица и контуры лика святого на иконе, которую призрак прижимал к своей груди.

В это мгновение над рекой прошелестел первый порыв утреннего ветра. Его хватило, чтобы рассеять туман над рекой и освободить горизонт, откуда с каждым мгновением все больше и больше появлялся диск солнца. Вместе с туманом исчез и призрак, будто и не было его. Рыбаки вновь увидели привычную спокойную гладь реки, умытую утренним рассветом. Невдалеке по заводи неторопливо, по-хозяйски, пересекал речное русло красавец-лось с богатой шапкой величественных рогов. Он повернул голову в сторону Прохора и его товарища, посмотрел на них своим влажным и умудренным жизнью взглядом, в котором читалось: «Ну что всполошились? Ну, призрак, и что? Эка невидаль…». Будто сказав так, лось отвернулся от рыбаков и, не спеша, продолжил свой путь.

Привычный вид реки и богатырь-лось вернули мужикам здравомыслие. И даже успокоили их. Они поднялись по склону берега и увидели, что на телеге сиди их третий товарищ. Он, по-прежнему клацал зубами, его трясло как в лихорадке. Он затравленно глядел на Прохора, как бы вопрошая: «Ведь привиделось, да? Не было ничего? Скажи, ведь не было?».

В то утро рыбаки непривычно рано вернулись в село. Достав сети (к слову сказать, рыбы в ней оказалось раза в три больше обычного), быстро запрягли они в повозку лошадь; как могли, успокоили своего дрожащего товарища, и поспешили в село прямиком к церкви. Не сговариваясь, решили они рассказать о своем видении батюшке. Увидев священника у храма, рядом с густыми зарослями сирени и акаций, друзья повернули лошадь, и остановились в тени кустарника.

Внимательно выслушав рассказ рыбаков, священник сказал:

– Была такая икона написана монахами для нашей церкви. Но пропала она по пути из монастыря. Прежний настоятель мне эту историю рассказал, когда по старости лет уходил на покой, а меня сюда служить прислали. Предшественнику же моему, как дело было, тот самый настоятель рассказывал, который купца встречал, да епитимью на него накладывал. Говорил и что Федька-разбойник Григория того убил, и что икона пропала. А вот про призрака, да про то, что икона обретена будет только через род Григория мне ничего не ведомо. Не говорил мне этого мой предшественник. Думаю, и сам того знал. Сказывал только, что и теперь в нашем приходе потомки того Григория живут. Только всей правды они не знают. Может, зря не сказали людям, как все на самом деле было. Ведь с того самого дня молимся мы за упокой души Григория, да чтобы икону ту чудотворную обрести нам. Верим, что по благочестию нашему объявит себя та икона. Много подобных случаев бывало, что икона обретается чудесным образом. Если бы родные его все как есть знали, то молитвы бы наши быстрее до Господа доходили. Молитвы родных-то, да близких всегда ко Господу быстрее доходят. Верно, пытается тот призрак как-то дать понять нам, чтобы рассказали знающие люди всю правду его потомкам, тогда и дело быстрее бы пошло. Ведь и я первый раз от вас услышал, что только сродники Григория смогут помочь икону ту обрести. Может, купец тот и сказывал потом кому, как все было на самом деле, только не у нас, а на ярмарке той, после уж. Раз уж там все легенду эту знают. Ну а нам, что ж, только горячо молиться за Григория остается, да за семью его. И вы, коли сподобились призрака того увидеть, да историю всю как есть узнать, за них с особым усердием помолитесь.

Сказав так, священник перекрестился на купол церкви, где в лучах яркого солнца светился крест, и поспешил готовиться к заутрене. Рыбаки же остались у подводы со своим уловом.

– Прохор, а ты сам-то верил в ту байку, когда нам рассказывать ее начал? – спросил один из них.

Прохор виновато вздохнул.

– Простите, мужики. Не знал я, что так все выйдет. Для красного словца ведь говорил, что видение какое-то быть должно. Не думал я, что все так и было, как батя мой рассказывал. И он тоже не больно-то верил в такое. Но призрака и вправду видал на нашей речке, тут я не соврал. И что легенду эту на Волге он услышал, тоже чистая правда. Делать-то теперь что будем?

Мужики помолчали, потом один из них произнес:

– Так, это, может, пойти рассказать все, кому надо, – и тут же будто сам у себя спросил, – а кому надо-то? Как признать-то их, наследников этих?

– Дознаемся сами, может? – нерешительно вступил третий рыбак. – Помнит же того Григория поди кто у нас?

Так постояли они еще какое-то время, перебирая, что и как можно бы сделать. Густая тень от кустов, прикрывающая от жарких лучей солнца телегу и улов в ней, постепенно смещалась вслед за набирающим жаркую летнюю силу небесным светилом. Так ни до чего окончательно и не додумавшись, мужики решили пока ехать по домам, а не то улов ждать не будет, стухнет на жаре за милую душу.

Прохор взял коня под уздцы и поворотил в сторону своей избы. Мужики двинулись вслед за телегой и не заметили, что прежде, чем повозка тронулась, из-под нее к кустам проворно шмыгнула тень.

__________

Прошел год. Закончился весенний сев. Селяне отпраздновали Троицу. Приблизился праздник Ивана Купалы.

В чисто убранной светлой избе за столом обедал широкоплечий светловолосый справный молодец. Напротив, хитро улыбаясь, сидела, вся в конопушках, с рыжими косичками, его младшая сестра. Тут же хлопотала и их мать, седая, но еще моложавая статная баба.

– Ну, что, Егорушка, надумал? – стараясь скрыть тревогу, спросила молодца мать, как только тот съев всю похлебку, отложил ложку. – Пойдешь на праздник, али как?

– Не решил еще. – Степенно ответил тот.

– А Маруська сегодня с кузнецовым сыном за руки через костер прыгать будет. – Наябедничала рыжеволосая сестренка, хитро, но добродушно глядя на брата.

– Дунька, не трещи! – прикрикнула на нее мать и еще более тревожно украдкой взглянула на сына.

Тот будто и не заметил выпада озорницы-Дуняши, поднялся из-за стола, перекрестился на образа и вышел из избы. Мать тут же накинулась на непослушную дочь.

– Ну, кто тебя за язык тянет, горе ты мое. У всех дети, как дети, а у меня наказание божие, а не дочь.

– Так ведь правда то. Мне Тася сказала, дочка кузнецова, а она сама слышала, как брат ее Ефимке Беляку хвастался. – Искренне удивилась Дуня.

– Так ведь не то плохо, Дунюшка, что ты правду сказала, а то, что брата расстроила. Мала ты еще, не понимаешь многого. Помнишь, я говорила про батю вашего, что он в реке утоп. Тоже на Ивана Купалу ведь дело было. Ты еще в люльке в тот год лежала. Батя ваш рыбачить тогда надумал. А ночью парни, да девки на другом берегу костер разожгли, праздник отмечать. Девки, как водится, венки сплели, да на воду их пускать стали. Как уж так получилось, никто не знает, но одна девица не удержалась да в омут-то и свалилась. Говорят, толкнула ее одна завистница. Но разве дознаешься. А та и плавать-то толком не умела. Тонуть стала. Молодые-то все, видать, растерялись, никто спасать ее не кинулся. Вот ваш батя, как был в одежке, в воду-то и полез. Ее вытащил, а сам утоп. Видать, ногу свело. Дед ваш, тоже, говорят, летом, как отсенокосились, потонул. В омут его затянуло. И Егорке нельзя к воде приближаться. Отчего так, я не знаю. Только мать бати вашего еще до свадьбы нашей стращала меня, что, дескать, нельзя их мужикам-сродникам летом в воду лезть. Поверье такое в их семье бытует. Говорила, что, мол, обязательно в каждом колене кто-нибудь из мужиков в семье, да утопнет. Говорила еще, что не всегда так было. А началось с тех самых пор, как, почитай уж больше как сто лет назад, прадед бати вашего на Волге утонул. Вот и боюсь я, Дунюшка, за Егрушку-то нашего. Чует мое сердце, нельзя ему сегодня на берег праздновать со всеми идти. Но теперь вот не знаю, не стерпит, видать. Уж больно Марусенька-то ему люба. Да и мне она по душе. Если сладилось бы у них, так, глядишь, по осени и свадебку б сыграли. Народили бы тебе, глядишь, племянников, так и озорничать некогда бы стало. – Мать шуткой легонько щелкнула дочку-непоседу по конопатому носику. Потом лицо ее снова приняло озабоченный вид. Очень уж болела ее душа за своего почти взрослого первенца.

Дуняша, широко открыв глаза, слушала рассказ матери. Никто и никогда не рассказывал ей этих страшных историй. Была Маруся, одиннадцати годочков от роду, не только чересчур любопытной и сообразительной, но и сердобольной. Как только мать закончила свой рассказ, Маруся проворно соскочила с лавки и со словами: «Я все поняла, матушка…», – бегом кинулась из избы. Женщина, улыбаясь вслед своей любимой озорнице, покачала головой и принялась за мытье посуды.

Дуня же, резво выскочив в сени и быстро простучав голыми пятками по теплым доскам, выбежала во двор. Там ее брат, она знала, растапливает баню и подготавливает березовые веники, чтобы вечером до праздника, как заведено, помыться, да попариться.

– Егорка, Егорка, послушай, что скажу, – взволнованно, еще не добежав до брата, зачастила Дуняша. – Мне мамка сейчас такое рассказала! Не ходи на берег сегодня. Беда будет. Я знаю, тем летом разговор подслушала. У церкви дядь Прохор с двумя еще нашими с батюшкой беседовали. А я под телегой была, все-все-все слышала. Майку нашу в поле тогда выгнала, домой возвращалась. Смотрю, отец Феофил с тремя мужиками у телеги стоят. Лица у всех, будто черта только что увидали. Ну, мне интересно стало, я через кусты под телегу-то и пробралась. А сегодня, как мамка про утопших-то рассказала, так я все сразу и поняла. Егорка, да послушай же! – затеребила брата за рукав Дуня.

– Чего частишь, егоза, не пойму? – По-доброму глядя на девчушку, произнес молодец.

Дуня, широко распахнув глаза, заговорщически пригнув голову к уху брата, вполголоса пересказала Егору всю историю, которую услышала от рыбаков в прошлом году, и все, что сказала сейчас ей мать.

– Григорий этот, значит, нашего батьки прадед. Точно. Потому и утоп наш батька, да и дед наш тоже. Проклятие это. Мамка не зря боится тебя на праздник пускать. И мне тоже знаешь как страшно. Не ходи, Егорка! Хочешь, я и Маруське скажу, чтобы не ходила. Чего это она с кузнецовым сынком женихаться собралась?

– Спасибо тебе, Дунюшка. Защитница моя. – Егор ласково погладил сестру по рыжей головке. – Только не получится у тебя ничего. Оговорили Марусеньке меня. Будто я на Василиску ее променял. А она и поверила. А как оправдаться, не знаю. Не слушает она меня. Петро-то кузнецовский давно за Марусей приухлестывает. Увидал, что размолвка у нас с ней вышла, вот и хочет ее к себе склонить, да после праздника и посватать. Вот не пойду я сегодня на гуляния, совсем Машенькая поверит в мою виноватость, да в сердцах-то к Петру и прильнет. Вот где горе-то будет. И мне, и ей. Так что, золотце ты мое, сама видишь, надобно мне на том празднике быть. А про то, что рассказала мне сегодня, про Григория того, не верю я. Байки все то. И про проклятие тоже не верю. Обещаю, что в реку не пойду, осторожен буду. Ну, что, успокоил я тебя?

– Нет, правда это. Ну, что дядя Прохор батюшке рассказывал. Вот чует мое сердце, правда. И проклятие тоже. Не ходи на берег, Егорка. – Дуняша сложила перед собой лодочкой ладошки и умоляюще смотрела на брата.

– Беги, давай, матери хлопотать помоги, а мне воды еще холодной натаскать из колодца надо. – Егор подтолкнул сестренку по направлению к дому, а сам с ведрами направился к колодцу.

Расстроенная Дуня, направилась, было в дом. Потом остановилась и воодушевленная пришедшей в ее рыжую неугомонную головку мыслью, через тесовые ворота выбежала со двора на пыльную улицу.

В положенное время приблизился теплый по-настоящему летний вечер. Дневной зной потихоньку уступал место влажному вечеру. Уставшее за день солнце неспешно направлялось к закатному горизонту. Мычание коров, блеяние коз и овец, возвращающихся с пастбищ, становилось все более отчетливо слышно, как и всегда, на вечерней зорьке.

На берегу реки Полуденки, за околицей села, парни со всей округи сволокли несметное количество хвороста, приготовили высокий шест со смоляной бочкой, чтобы праздновать ночь Купалы на Ивана. Молодые девки-невесты из березовых веточек, колокольчиков, зверобоя, иван-да-марьи сплели венки, чтобы поутру после купальской ночи спустить их на воду, да посмотреть, у какой венок проплывет дальше. Той в этом году и счастье будет.

Вот наступила волшебная купальская ночь. Дуня, как стемнело, тайком от матери сбежала из дома и теперь, схоронясь в лесу, неподалеку от празднующих, наблюдала за ними. Со всей округи собрались нарядные парни и девки на ночное гуляние. Парни в рубахах, украшенных затейливыми вышивками, с поясами из крепкого льна, в широких штанах, да блестящих сапогах. Девки по случаю праздника нарядились в сарафаны ярких цветов, украшенных лентами и даже бисером. Волосы заплели в красивые косы и украсили легкими лентам. Под озаренным звездами небом, сопровождаемые искристым отражением луны в реке и бликами огня от костра, парни с девками завели вокруг пламени хороводы, напевая песни, которые звучали только раз в году, в чудесную ночь на Ивана Купалу.

Ой, на Ивана,

Ой, на Купала

Девушки гадали,

В воду быструю

Венки кидали.

– Скажи, водица,

Красной девице

Про жизнь молодую,

С кем век вековать?

Кого, реченька,

Любимым называть?

Долго ли жить,

По земле ходить?

Неси, речка, венок

На другой бережок!

А костер все разгорался и разгорался, казалось, доставая огнем-острием небесный свод. Словно сам солнечный диск в эту ночь решил отпраздновать с людьми. Огонь танцевал в воздухе, искры весело подпрыгивали, устремляясь к небесам, а пламя раскрашивалось всеми оттенками красного и золотого. Все звонче и веселее звучали песни, все быстрее и задорнее кружил вокруг костра хоровод.

Дуняша, глядя во все глаза, приоткрыв даже рот, с упоением наблюдала не виданное раньше зрелище. То и дело ее любознательный взгляд отвлекался от тех, за кем она наблюдала, чтобы увидеть очередное небывалое действо, которое разворачивалось на большой поляне вокруг костра.

Но вот огонь слегка присмирел. Пары, держась за руки, стали подходить к костру, чтобы, перепрыгнуть через пылающие языки огня. Этот прыжок был не просто игрой. Ведь тот, кто перепрыгнет через костёр и не коснётся пламени, обретёт удачу на весь год. А пары, держащиеся за руки, сумевшие не расцепить рук над костром, соединяли свой союз любви на всю жизнь. Для них костер становился магическим мостом между прошлым и будущим, между одиночеством и любовью. Вот первая пара смельчаков подошла к огню и под подбадривающие крики окружающих разбежалась, и… Нет, не удалось им сохранить союз рук. Другая пара разбежалась и прыгнула через пламя, едва не коснувшись пятками опаляющих языков. Вместе опустились парень и девушка далеко за кругом костра, радостно обнялись и скрылись в толпе гуляющих. И вот уже очередь желающих пар, одиноких парней и девушек спешит испытать свою судьбу над горящим пламенем. Весело, залихватски, с песнями, да прибаутками длится эта забава.

Тут Дуняша заметила, что к Марусе подошел Петро – кузнецкий сын и протянул руку, чтобы пригласить ее вместе прыгнуть через огонь. За спиной кузнецова сына Дуня увидела Егора. Он неподвижно стоял и напряженно смотрел через плечо Петра на Марусю. Петр что-то неслышно для Дуняши, сказал девушке. Та нахмурилась, покачала из стороны в сторону головой и, отвернувшись, пошла от Петра. Дуняша, уж было, облегченно вздохнула, и снова посмотрела на Егора. Но в этот миг Егор опрометью сорвался с места и бросился к Петру и Марусе. Дуня увидела, что кузнецкий сын схватил девушку под локоть и тащит ее к веренице желающих прыгнуть через костер. Со всего опора Егор налетел на Петра, чтобы освободить свою любимую из рук наглеца. Дуня быстро-быстро, но так, чтобы оставаться незаметной, стала пробираться ближе к брату. Егор же с Петром, давая тумаки и тычины друг другу, все больше и больше удалялись к безлюдному берегу реки. Разгоряченные же праздником люди, не замечали все сильнее разгорающейся драки. Два молодых парня, словно два могучих дуба, столкнулись в борьбе за честь и любовь. Они боролись молча и зло. Каждый из них стремился победить любой ценой. Все ближе и ближе продвигались они к краю обрыва. И вот Дуняша увидела, что Петр наотмашь ударил слегка зазевавшегося Егора по лицу, тот пошатнулся, оступился и ухнул вниз. Уже не скрываясь, Дуня стрелой подбежала к краю речного обрыва, глянула вниз и обомлела. Предрассветная дымка уже появилась на поверхности реки, все больше и больше превращаясь в утренний туман. Из речного омута рядом с берегом торчали огромные топляки. Егора видно не было.

– Егорушка! Егор, – заголосила Дуняша. – Помогите! Помогите!

Но веселящиеся люди не слышали ее. Рядом оглушенный произошедшим стоял только виновник драки. Дуня с силой обеими руками толкнула Петра:

– Ты убил Егора! – заплакала взахлеб Дуняша.

Сила чувств девчушки и ощутимый тычок детскими кулачками в живот словно стряхнули оцепенение с кузнецова сына. Он потряс головой, огляделся вокруг и, ни слова не говоря, кинулся под откос и нырнул в воду. Раз за разом погружался он под воду. Но всякий раз выныривал ни с чем. Сжавшись в комок на берегу, Дуня с ужасом и надеждой смотрела в воду, не смея отойти от берега, будто только от этого зависела жизнь ее любимого брата. Когда в пятый раз Петр ни с чем вынырнул из воды, Дуня, глотая слезы, опустилась на колени, прижала сжатые кулачки к груди, подняла свое заплаканное личико к уже сильно посветлевшему утреннему небу и со всей силой детской веры взмолилась: «Господи, не дай умереть Егорушке. Возьми у меня все, что ты хочешь. Мне ничего не жалко. Хочешь, жизнь мою возьми. Только спаси его».

Но поверхность омута оставалась неподвижной. Петр все не выныривал. Над рекой плотной завесой встал молочный неподвижный туман.

Через несколько мгновений послышался всплеск. Дуня перевела взгляд вниз. Неясными силуэтами сквозь туман проглядывал какой-то силуэт. Не помня себя, девчушка скатилась вниз по крутому берегу к кромке воды, и увидела, что Петр склонился над ее братом, пытаясь оживить его. Дуня со всех ног опрометью кинулась к людской праздничной толпе, чтобы позвать на помощь Петру. Не чуя под собой ног, неслась она по поляне. Увидев заплаканную и растрепанную Дуню, услыхав от нее, что случилось, все тут же бросились на помощь. Крепкие парни быстро подняли неподвижного Егора вверх по откосу. Нашлись среди празднующих и знающие, да умелые люди. Привели они, побывавшего под водой, парня в чувство. Дуняша, как только Егорка открыл глаза, кинулась к нему: «Егор, Егорка, живой», – рыдая, но уже от счастья, причитала она, обнимая брата.

В этот момент горизонт окрасился первыми лучами восходящего солнца. Все, кто находился на берегу, повернулись навстречу утренней заре. И, как громом пораженные, застыли в изумлении. Прямо на них, паря в воздухе, переливаясь неземным свечением, смотрел с иконы лик преподобного Макария. Дуня, подняв к иконе свое сияющее личико, оторвалась от брата, с благодарностью опустилась на колени, и поклонилась образу.

Тут же икона, продолжая светиться, стала удаляться по воздуху за лес, в ту сторону, где виднелся купол их приходской церкви. Достигла храма и пропала.

Обомлевшие от происходящего люди, увидели, что туман над рекой все явственнее принимает очертания человеческой фигуры. Туман еще более уплотнился. И у человека-призрака отчетливо проступили черты лица. Казалось, что он всем своим видом благодарит людей, собравшихся на берегу. Затем фигура будто бы вытянулась и стала медленно подниматься к небу. И вот уже она словно растворилась в небесных лучах вышедшего из-за горизонта солнца. Потрясенные прихожане, не сговариваясь, всем миром, отправились к храму. Чем ближе они подходили к стенам приходской церкви, тем отчетливее видели яркий свет, исходящий из нее. Лучи яркого небесного солнца не могли сравниться с исходившим из окон свечением. С неба лились изумительные колокольные праздничные перезвоны.

Двери храма, не смотря на ранее-ранее утро, оказались открыты. Войдя в храм, прихожане увидели на аналое украшенную икону. От нее исходил неземной божественный свет. А перед аналоем, не замечая ничего вокруг, на коленях стоял их батюшка и возносил сердечную молитву.

Так сбылось предреченное монахом предсказание. Икона обрела свое законное место. А душа бурлака обрела покой. И все это стало возможным лишь благодаря непререкаемой вере одной детской души. Так бы до сих пор и находилась икона в той церкви, если бы не лихие годы русской октябрьской революции. Вместе со всей церковной утварью пропала она после разрушения храма.

Долгое время лихолетья пустовала та церковь, и лишь не так давно под ее сводами в алтаре вновь зазвучала молитва.

Многие прихожане и сейчас надеются, что исчезнувшая святыня снова будет обретена и займет свое почетное место в богато украшенном киоте.