В те дни, когда я еще носил шафрановые одежды, один старый монах сказал мне: «Ты будешь созерцать мандалу, пока камни не заплачут».
Я старался.
Сперва – через мантры. Потом – через визуализацию. Но мандала оставалась лишь цветным песком.
Тогда я взял древний дамару – тот, что хранился в чёрном ларце за алтарём. Говорили, его половинки помнят голоса детей, чьи имена стёрло время.
В полночь, когда даже тени спали, я вышел к обрыву.
Первый удар – и кости запели.
Второй – и звёзды задрожали.
К третьему горы начали дышать.
И вдруг – тишина.
Не моя. Вселенной.
Я понял это лишь когда лёгкие отказались работать. Ни вдоха, ни выдоха – только пустота, звонкая, как внутренность дамару.
«Так вот как умирают дети» – мелькнуло где-то в остатках сознания.
И тогда —
– не свет,
– не прозрение,
– а само место, где мандала всегда была закончена.
Утром меня нашли без памяти, но с улыбкой. Дамару лежал рядом – треснутый вдоль.
А монах, подаривший его, лишь покачал головой:
– Зачем бить в барабан, если можно стать его голосом?
Теперь я пью чай и смотрю на трещину в чашке. Она точь-в-точь как тот разлом между жизнью и смертью, где на миг показалось лицо без маски.
P.S. Детей тех, конечно, не было. Или были? В тибетских монастырях не задают таких вопросов. Здесь знают: иногда два плюс два – это звук пустоты между ударами сердца.