Пляска под струны тьмы
В доме, где тени дрожали на стенах, дитя сажали за фортепиано и скрипку. Клавиши и струны пели реквиемы – Берлиоз, Моцарт, Верди, Форе, Брамс, – а позже шептались «Вальс» Равеля, Соната Шопена и Десятая симфония Малера. В этих звуках проступала красота, острая, как лезвие, – Диавол склонялся над нотами, касаясь их когтями. Музыка сплетала танец смерти с мистической страстью, эротикой теней и эзотерическим шёпотом о посмертном свете, унося за грань – в фонический хаос иного мира.
Звуки ткали вокруг кромешную тьму – σκότος τὸ ἐξώτερον, – где вставали кладбища и склепы, острова мёртвых и Елисейские поля. Вечная ночь качала в экстазе избранные души, открывая им тайну: Смерть и Жизнь – одно, Диавол и Бог – зеркала друг друга. Музыка становилась ψυχοπομπός, лодкой через реку в «тот свет», где народная церковь бойко торгует билетами, выкрикивая De profundis. Гимн агонии расцветал красками предсмертных судорог, импрессионистским мазком на холсте небытия.
И когда ноги ступали в круг с религиозными плясунами, и когда тени патриархов кружились рядом, не был ли это Χορός τοῦ Θανάτου – Пляска Смерти? Жизнь играла беспечно, стуча в барабан, а струны тьмы вели хоровод, где Диавол подмигивал из-за нотного стана. Красота звука – ловушка, что манит к пропасти, обещая откровение, но оставляя лишь эхо шагов на краю.