Ее щека прижималась к чему-то твердому, но в то же время невероятно мягкому. Это были его колени, облаченные не в ткань, а в ту самую молочно-белую, идеальную кожу, о которую, казалось, можно было поточить стрелы Амура. Но это осознание было мимолетным, потому что над ней склонилось его лицо.
И мир перестал существовать.
Он смотрел на нее, и в его взгляде заключалось все спокойствие вселенной. Его лицо было высечено не резцом скульптора, а самой природой гармонии. Скулы, линия подбородка, изгиб бровей – все было настолько безупречно, что казалось не реальным, а сном, который боишься спугнуть. И на этом лице жила улыбка. Не большая и не яркая, а та, что притаилась в уголках губ и золотила взгляд. Это было выражение вечного, всепонимающего покоя, будто он знал какую-то великую тайну, которая делает все печали временными, а все радости – вечными.
Его рука, до этого нежно поглаживающая ее волосы, замерла. Ее пальцы были длинными и изящными, и там, где тыльная сторона ладони переходила в запястье, безупречная кожа мягко растворялась, превращаясь в сияющую, переливающуюся дымку. Это была его облачная плоть. Она была белее, лишена румянца и казалась еще более нежной, чем настоящая кожа. Сквозь эту легкую, движущуюся пелену, словно сквозь утренний туман над рекой, проступали четкие очертания сухожилий и сосудов, подчеркивая совершенство анатомии, которая была скорее идеей, нежели плотью.
«Ты хорошо спала, моя Безмолвная Соната?» – произнес он, и его слова обволакивали ее, как теплое одеяло. Он назвал ее так, и это имя прозвучало не как ярлык, а как ключ, открывающий дверь в ее собственную суть. Оно было идеально.
Он не ждал ответа, зная, что он не придет в форме звука. Его глаза, казалось, читали ее душу, как открытую книгу.
И тогда он начал говорить. Его речь была не повествованием, а скорее тихой музыкой, вплетающейся в самое нутро.
«Ты находишься в Сомнобрии,» – его голос был шепотом, в котором звенели хрустальные колокольчики. «Это сон наяву, отголосок твоего внутреннего ритма. А я… я – Кэлиан.»